НИКОЛАЙ I.

«Дорогой и бесценный Константин»: Цесаревич.

Если между Николаем и покойным братом — «ангелом» Александром, при всей внешней безоблачности отношений, в действительности возникали недоверие и напряженность, то в еще большей степени это проявлялось во взаимоотношениях с Константином Павловичем. Обращение к нему в письмах Николая «дорогой и бесценный Константин», или «дорогой и бесценный брат», вряд ли должно вводить в заблуждение. Цесаревич был на 17 лет старше Николая (он родился в Царском Селе 27 апреля 1779 года) и всегда чувствовал свое превосходство над младшими братьями — Николаем и Михаилом. Это проявлялось еще в их детские годы. В рукописных воспоминаниях Н. М. Ламздорфа, сына Матвея Ивановича Ламздорфа, содержится свидетельство о том, что «его императорское высочество Константин Павлович советами, шутками и насмешками неоднократно затруднял действия воспитателя».

Екатерина II связывала со своим вторым внуком различные несбывшиеся внешнеполитические прожекты. Благодаря одному из них — «греческому», он и получил свое имя, прозрачно намекающее на Константинополь. Кормилицей Константина одно время была гречанка Елена, а постоянным наставником — ставший графом грек Дмитрий Дмитриевич Курута, о котором Денис Давыдов впоследствии писал так: «Этот хитрый, но неспособный грек пользовался большим доверием великого князя».

После того как в 1794 году ему исполнилось пятнадцать лет, Константин получил под свое начало 15 солдат, которых и начал муштровать. Решили, что он уже достаточно взрослый. В 1795 году генерал А. Я. Будберг вел соответствующие переговоры с домом Саксен-Заафельд-Кобургским. В октябре того же года супруга наследного принца Кобургского привезла на смотрины в Петербург трех дочерей. Граф А. А. Безбородко в письме к С. Р. Воронцову от 11 октября 1795 года писал: «Прибывшие сюда принцессы Саксен-Кобургские очень недурны, и притом очень хорош тон». Особо он отметил младшую шатенку, четырнадцатилетнюю Юлию-Генриетту-Ульрику (родилась в Готе 23 сентября 1781 года): она «довольно видна и приятнее других. Я думаю только, что она скоро толстеть станет. Выбор еще не сделан». Ш. Массой, которого не стесняли соображения благопристойности, более скептически описал первое знакомство Константина Павловича с претендентками на его руку: «Русские даже позволяли себе отпускать колкие замечания насчет этих принцесс, смеясь над старомодностью и дурным вкусом их одежд. Их представили ко двору только после того, как обновили их гардероб. Константину не понравилась ни одна из них; он говорил, что у них ужасно немецкий вид… Чтобы заставить его сделать выбор, пришлось подогревать его воображение; и тогда он, к сожалению, указал на младшую, маленькую брюнетку, которая обнаруживала ум и внушала интерес. Она заслуживала большего счастья, нежели то, которое обещал ей характер супруга…» Воображение Константина «подогревалось», вероятно, и готовившимся к его свадьбе поистине царским подарком — он должен был стать владельцем Мраморного дворца, построенного по проекту Антонио Ринальди для Г. Г. Орлова и после его смерти купленного в казну у его братьев.

Жениху в то время пошел шестнадцатый год, хотя и выглядел он на все 23 года. Вот как описывала его мать принцессы: «У него широкое, круглое лицо, и если бы не курносый нос его, он был бы очень красив; у него большие голубые глаза, в них много огня и ума; ресницы и брови почти черные; небольшой рост и губы совсем пунцовые, очень приятная улыбка, прекрасные зубы и свежий цвет лица; в ясном взгляде видны кровь и душа неиспорченные… У него такая прямая душа, столько простоты, столько сочувствия ко всему великому и столько скромности!» Вероятно, герцогиня-мать увидела в женихе то, что ей хотелось увидеть. Оставим на ее совести некоторые поспешные комплименты. По мнению современников, внешне Константин больше всего напоминал покойного отца, хотя определенные черты сходства с отцом находили и у Михаила Павловича. Не только внешне, но и по характеру и темпераменту Константин походил на Павла Петровича. Сравнивая его с Александром Павловичем, Ш. Массой дал ему следующую весьма обстоятельную характеристику: «Этот молодой великий князь не имеет такой любезной и пленительной наружности, как его брат, но в нем больше смелости и живости: взбалмошность у него занимает место ума, а шалопайство — любви к народу… В нем были, однако, зародыши духовной и сердечной доброты, которыми пренебрегли его первые наставники… Несмотря на свою невыдержанность, он наделен способностями, кои могли бы сделаться блестящими качествами, потому что он мужественен, щедр и охотно выручает своих друзей. Его энергия неистощима, а свойственная ему откровенность редко встречается в принце. Впрочем, он достойный сын своего отца: те же странности и вспышки, та же жестокость, то же буйство».

Крепкое мускулистое телосложение делало Константина заметным среди придворных кавалеров. Современники отмечали его сутуловатость, небольшой вздернутый нос с несколькими светлыми волосинками на переносице, которые в минуты гнева приподнимались вместе с бровями, а на лице «отсутствие приятного выражения». Любовью к мундиру и спартанскими наклонностями он выделялся даже среди братьев. Как отмечал П. Лакруа, «Константин спал мало, никогда не скидывал военного мундира. Вставал всегда в 3 часа утра». Его слабостью были сигары, курение которых в высшем обществе считалось тогда дурным тоном.

Неудивительно, что брак, заключенный с Анной Федоровной, как стали звать принцессу после миропомазания, 15 февраля 1796 года, оказался неудачным во всех отношениях. По горячим следам Ш. Массой писал: «Кто бы мог вообразить, что молодой семнадцатилетний принц (17 лет ему исполнялось через два месяца после свадьбы. — Л. В.), живой и сильный, который только что женился на юной и прекрасной девушке, проснется после первой брачной ночи в пять часов утра, спустится на площадь перед дворцом и там с помощью палочных ударов будет муштровать двоих солдат из своей охраны? Так поступил великий князь Константин. Не знаю, обещает ли эта воинственная ярость хорошего генерала, но она наверняка служит доказательством того, что он никуда не годный супруг». Константин действительно пренебрегал супругой, и брак оказался бездетным. Сразу же после воцарения Павла I Константин был назначен шефом Измайловского полка, в который был включен и его гатчинский батальон. После коронации Павла I он сопровождал отца в его поездке по России. Вскоре он был также назначен генерал-инспектором всей кавалерии и главным начальником кадетского корпуса. Павел 1 явно к нему благоволил. В ноябре 1796 года ему было назначено денежное содержание в 100 тысяч рублей, супруге — в 60 тысяч. Но уже в декабре того же года он стал получать 500 тысяч рублей, как и его старший брат Александр. Он становится и помещиком Петербургской губернии: 2 июня 1797 года ему подарена мыза Стрельна, а 21 июня к ней дополнительно приписано 1500 душ крестьян. Во время Итальянского похода под именем графа Романова он находился в корпусе А. Г. Розенберга и получил замечание А. В. Суворова за неудачное вмешательство в руководство военными действиями. Почти весь Швейцарский поход Константин мужественно проделал пешком. За участие в этих кампаниях Павел 1, в нарушение собственного закона о престолонаследии, 28 октября 1799 года пожаловал Константину титул цесаревича, хотя его уже носил старший брат Александр. Характер великого князя за эти годы не изменился. Он по-прежнему был груб и несдержан.

В начале царствования Александра I произошла темная история, связанная с Константином, о которой некий саксонский дипломат в 1804 году писал весьма витиевато: «Как известно, супруга его, великая княгиня Анна Федоровна, урожденная принцесса Саксен-Кобургская, уже три года тому назад выехала из России и, кажется, никогда более не возвратится, так как обстоятельства, вызвавшие ее удаление, по слухам таковы, что не могут быть забыты императорскою фамилиею и не допустят примирения». Суть дела была в таинственной кончине признанной красавицы Араужо, вдовы купца (по другим сведениям придворного ювелира или португальского консула), которая отвергла домогательства великого князя. Однажды ее увезли в Мраморный дворец, где она была изнасилована компанией пьяных офицеров, среди которых, как говорили, находился сам цесаревич. Когда ее тайком привезли назад, она была почти без чувств и умерла, успев произнести: «Я обесчещена». История получила громкую огласку. Александр 1 был вынужден назначить следствие, но виновных, как и следовало ожидать, не нашли. Анна Федоровна в том же году под предлогом лечения навсегда покинула Россию и уехала к родителям в Кобург (она умрет в Швейцарии 12 августа 1860 года и будет похоронена в родном Готе).

В то время как Александр I увлекся Марией Антоновной Нарышкиной, его брат Константин стал ухаживать за ее сестрой Жаннетой Антоновной Четвертинской, на которой в 1803 году, к неудовольствию Александра Павловича, даже хотел жениться. Уже упомянутый саксонский дипломат писал в 1804 году: «Великий князь проводит утро чрезвычайно деятельно. Исполнив до обеда все многочисленные обязанности корпусного начальника и инспектора трех округов, он обедает почти всегда у Марии Антоновны Нарышкиной и проводит у нее остальную часть дня с княжною Жаннетой Четвертинской, за которой он ухаживает уже три года. Чувство это сделалось даже настолько серьезным, что он, вероятно, женился бы на ней… Их величества никак не соглашались на это». Затем наступил период увлечения французской актрисой Фридрихе, занимавшей помещения на третьем этаже Мраморного дворца. Их сын Павел Константинович Романов, родившийся в 1808 году, служил в армии и умер генерал-адъютантом в 1857 году.

Во время Наполеоновских войн Константин Павлович поначалу ничем себя особо не проявил. В 1805 году он неудачно командовал гвардией при Аустерлице. В 1812 году Константин, как отмечает его биограф, «путался в армии и тылах и всем мешал». Барклай-де-Толли выслал его из Витебска. Позднее он был отправлен в Тверь к великой княгине Екатерине Павловне. На исход войны Константин смотрел с пессимизмом и вместе с Марией Федоровной выступал за мир с Наполеоном, в то время как Елизавета Алексеевна всячески укрепляла решимость супруга бороться до конца. Тем не менее в конце 1812 года он вновь появляется в войсках. В дневнике Павла Сергеевича Пущина (будущего генерала) сохранилась любопытная запись от 15 ноября 1812 года: «Великий князь, став во главе кавалерии для похода, появился лишь в одном мундире без пальто, несмотря на сильный холод. Он желал подать пример, но нам было холодно, глядя на него». Во время зарубежного похода русской армии, когда Николай и Михаил только бредили сражениями, Константин участвовал в битвах при Бауцене и Дрездене. Во время знаменитой Битвы народов под Лейпцигом он командовал резервами, а атака под его началом при Фер-Шампенаузе во время битвы за Париж оказалась одной из самых блестящих.

По условиям Венского конгресса 1815 года, значительная часть Польши была включена в состав России, причем Александр I обещал союзникам ввести там конституцию. Эти планы вынашивались давно. Еще 2 апреля 1814 года, разрешая командующим польскими войсками генералу Сокольницкому и полковнику Шимановскому вернуться на родину, Александр I обещал, что польская армия, принявшая столь деятельное участие в походе на Россию, сохранит свое прежнее устройство, но командовать ею он назначит своего брата. Уже 9 (21) июня 1815 года было торжественно провозглашено «восстановление» Польши как Королевства (Царства Польского) в унии с Россией, а 15 ноября, находясь в Варшаве, Александр Павлович подписал Конституционную хартию Царства Польского. Наместником в Польше был назначен престарелый польский генерал Зайончек, а главнокомандующим польской армией при сохранении поста генерал-инспектора всей кавалерии — Константин Павлович, противник всяческого либерализма и конституций. В минуты гнева, как рассказывали, великий князь кричал на офицеров, что он «задаст им конституцию!» Отныне основным местопребыванием Константина стала Варшава. Мадемуазель Фридрихе, сопровождавшая Константина Павловича во время зарубежных походов 1813–1814 годов, вскоре должна была удалиться. Встреча с двадцатилетней графиней Жаннетой Антоновной Грудзинской на одном из балов в 1815 году стала решающей в дальнейшей судьбе великого князя и отчасти в грядущих событиях междуцарствия.

Дочь графа Антона Грудзинского Жаннета (иначе Жанна, или Иоанна) родилась в Познани 17 мая 1795 года и получила образование в образцовом пансионе француза-эмигранта в Варшаве, а затем в Париже у мисс Колинс. Современники отмечали ее образованность, такт, кроткий нрав и обаяние. Князь П. А. Вяземский уподоблял ее Ундине и находил, что, не будучи красавицей, она затмевала всех красавиц своим изяществом. Одна из современниц заметила, что «ни одна женщина, ни одна девушка не умела так нравиться». Роман перерос в прочную и искреннюю привязанность, а в дальнейшем — в желание вступить в официальный брак.

Пока же Константин с увлечением отдается созданию польской армии, в которой срок службы был установлен в восемь лет, а оклады офицеров были выше, чем в русской армии. На смотр перед Александром I в Брест-Литовске 17 сентября 1823 года было собрано около 80 тысяч человек. По-своему Константин любил свое детище, но его грубость и оскорбительное поведение стали причиной самоубийств пяти офицеров. Армия была хорошо обучена и вооружена. Но впервые в бой она вступила с… русскими войсками в начале 1831 года. Во время же Русско-турецкой войны 1828–1829 годов Константин Павлович добился от Николая I, чтобы его польская армия в ней не участвовала. Широкая до 1830 года автономия Польши и опора, как казалось Константину, на польскую армию давали ему относительную независимость и создавали возможности для политического маневра. В Петербург ездить он не любил и находил разные предлоги для отказа от таких поездок.

В 1816 году начальник штаба гвардейского корпуса Н. М. Сипягин предложил Константину Павловичу принять участие в Комитете по составлению нового военного устава. В ответном письме от 27 февраля того же года Константин Павлович писал: «Бога ради, избавьте подальше меня от вашего комитета сочинения воинского устава. Я от двух вещей бежал сюда из Петербурга за полторы тысячи верст: 1-е — в Мраморном дворце приемного зала и знаменной комнаты, и 2-е — вашего комитета. Боюсь поклонов и шаркания и сочинений устава так, что если мне сюда о нем будут писать, то я дальше еще за полторы тысячи верст убегу». Тем не менее, когда дело доходило до военной муштры, все эти бравады оставались лишь словами. Денис Давыдов так писал о нем: «Цесаревич, никогда не принадлежавший к числу бесстрашных героев, в чем я не один раз имел случай убедиться, страстно любил, подобно братьям своим, военную службу; но для лиц, не одаренных возвышенным взглядом, любовью к просвещению, истинным пониманием дела, военное ремесло заключается лишь в несносно-педантическом, убивающем всякую умственную деятельность парадировании».

Константин Павлович не поддерживал новых веяний, робко проявлявшихся в армии, особенно в гвардии после заграничных походов. Среди таких начинаний было создание начальником Главного гвардейского штаба Н. М. Сипягиным «Общества военных людей» с целью повышения образования офицеров. Это предложение было дополнено идеей организации специальной библиотеки, «куда каждый офицер может приходить заниматься чтением и упражняться в делании выписок». При библиотеке планировалось создать «Общество почетных и действительных членов, которого цель есть издание Военного журнала». Великие князья Николай и Михаил без промедления дали согласие быть среди его почетных членов. Иначе повел себя Константин Павлович. Он буквально взбесился от одной мысли оказаться наравне со своими младшими «братцами», тем более что мысль об «учености» офицеров ему была чужда. В ответном письме Н. М. Сипягину цесаревич писал: «…Но как в сем обществе, вероятно, есть члены — молодые офицеры, которые начали только служить и начнут писать, и хотя я весьма люблю, чтобы офицер имел хорошее образование и учился хорошо, но ученых из них не люблю… Не видавши ничего и не зная настоящее дело опытом, прапорщик начнет писать и осуждать деяний фельдмаршала… Я скажу вам еще при том, что братцев своих, Николая Павловича и Михаила Павловича, хотя люблю сердечно, как нельзя уже более, но остаюсь в том мнении, что они, съездивши два раза в Париж и повояжировавши еще кой-где, могут ли рассуждать об разных военных обстоятельствах в надлежащем виде, как следует, не имевши никакого еще опыта?» Весьма красноречивое признание! Вряд ли мнение Константина Павловича о Николае могло принципиально измениться к 1825 году. Впрочем, по-своему цесаревич был все же прав. В общество, которое возобновило издание «Военного журнала» под редакторством Ф. Н. Глинки, вошли многие из будущих «декабристов» или лиц, близких к ним по своим взглядам: И. Г. Бурцов, М. К. Грабовский, А. Н. Муравьев, Н. Н. Муравьев, Е. П. Оболенский и др.

Отметим еще один момент. Если Константин Павлович, в отличие от Николая Павловича, и любил Польшу, хотя весьма своеобразно, то эта его «любовь» не вызывала ответных чувств у поляков, за исключением, конечно, Жаннеты Грудзинской. Он не поддерживал более тонкой игры старшего брата Александра в польскую конституцию, высмеивая ее открыто, где только можно. По поводу первого польского сейма 1818 года он писал тому же Н. М. Сипягину: «Посылаю вам экземпляр программы бывшей здесь 15-го (27-го) числа в замке пьесы "Гратис", на которой я фигурировал в толпе народа, играя роль пражского депутата по избранию меня в гласные обывателями варшавского предместья Праги. Пьеса сия похожа на некоторую русскую комедию…» Отрицательно относился Константин и к позднейшим попыткам Николая исполнять Конституционную хартию и, в частности, коронованию его как короля Польши. Не случайно, не приобретя не только любви, но и элементарного уважения поляков, он будет вынужден бежать (притом, с точки зрения Николая Павловича, весьма непристойно для главнокомандующего) из Варшавы через Слоним в Витебск, опасаясь попасть в плен, так как в 1830 году почти вся польская армия перейдет на сторону восставших. Только смерть от холеры в Витебске 15 июня 1831 года избавит его от объяснений, весьма для него неприятных.

Можно только удивляться феномену общественного сознания, представлявшего цесаревича более либеральным и симпатичным по сравнению с Николаем Павловичем: благо, Николай досаждал в Петербурге, а Константин Павлович был далеко. Впрочем, как это обычно бывает, мнения разделились. Характеризуя умонастроения общества накануне 14 декабря 1825 года, французский посланник Ла Ферронэ напишет: «Дворянство и все, что связано с двором, открыто высказывается за Николая. В Константине их страшит его ненависть, как он сам признавался, к дворянству и боязнь встретить в нем характер отца. Напротив, армия, и особенно гвардия, высказывается за великого князя Константина…» По мнению одного из современных исследователей, большинство было за Константина, поскольку опиралось преимущественно на слухи. Армия знала о более легкой и сытой жизни своих сослуживцев в Польше; гвардейским офицерам цесаревич Константин Павлович был ближе и понятнее «как личность и как политический типаж». Во время коронации в Москве в 1826 году цесаревичу приходилось раньше Николая Павловича уезжать с балов и из театров, так как народ явно оказывал ему лучший прием.

По разным причинам Константин в сравнении с Николаем был предпочтительнее для многих. А. С. Пушкин, узнав о смерти Александра I, возлагал надежды на Константина. В письме к П. А. Катенину от 4 декабря 1825 года он отмечал, что в нем «очень много романтизма» и добавлял: «К тому же он умен, а с умными людьми все как-то лучше». Н. П. Огарев о периоде междуцарствия писал: «Нам казалось, что он несравненно лучше Николая, что он человек свободы…»Показания бывшего члена Союза благоденствия, чиновника канцелярии петербургского генерал-губернатора Григория Абрамовича Перетца интересны упоминанием, что молодые офицеры вели разговоры «о взыскательности тогдашних великих князей Николая Павловича и Михаила Павловича, наиболее о ныне царствующем государе-императоре, коего описывали скупым и злопамятным». О непопулярности Николая Павловича писали впоследствии многие декабристы, в частности Г. С. Батенков, А. М. Булатов, В. И. Штейнгейль, которые отмечали, что великий князь несправедлив, мелок, придирчив, мстителен, скуп, любит шагистику и частые учения. Впрочем, известная неуравновешенность Николая Павловича была вполне понятна, двусмысленность положения действовала на нервы.

Позднее единомышленник Н. П. Огарева А. И. Герцен, вспоминая коронацию Николая I в Москве в 1826 году, напишет в своих размышлениях «Былое и думы» о Константине Павловиче и причинах симпатии к нему: «Он был тогда народнее Николая; отчего — не понимаю, и солдаты, для которых он делал один вред, любили его. Я очень помню, как во время коронации он шел возле бледного Николая, с насупившимися светло-желтого цвета взъерошенными бровями, в мундире литовской гвардии с желтым воротничком, сгорбившись и поднимая плечи до ушей». Другой современник, хорошо знавший цесаревича, Денис Давыдов вспоминал о том же событии: «Прибыв в 1826 году в Москву для присутствия во время обряда коронования императора Николая, цесаревич был встречен сим последним на дворцовой лестнице; государь, став на колени пред братом, обнял его колени, что вынудило цесаревича сделать то же самое. Таким образом, свиделись оба царственные брата пред коронованием, по совершении которого цесаревич, выходя из собора, сказал Ф. П. Опочинину: "Теперь я отпет"». Но это будет позже. После событий 1820–1823 годов, когда Константин Павлович в безмолвном противоборстве потеряет последнюю возможность возложить на себя шапку Мономаха.