НИКОЛАЙ I.

Глава четвертая ДИПЛОМАТ НА ТРОНЕ. «Привязанность к охранительным началам всеобщего мира».

14 Декабря 1825 года граф Нессельроде уведомил иностранных дипломатов, аккредитованных в Петербурге, что новый император, подобно своему предшественнику, «будет исповедовать ту же верность принятым на себя обязательствам, то же уважение ко всем правам, санкционируемым существующими трактатами, ту же привязанность к охранительным началам всеобщего мира и связей, существующих между всеми державами». Заявление было встречено европейскими державами с удовлетворением. Оно давало основание надеяться, что и впредь Россия не будет стремиться к самостоятельной роли на Востоке. Через неделю, 20 декабря (1 января 1826 года), принимая дипломатов, император произнес фразу, которая заставляла задуматься. Он заявил, что не в состоянии «дать какие-либо гарантии относительно будущего своего образа действия, кроме чистоты своих намерений и непреклонной решимости следовать во всем по стопам своего предшественника». Возникал вопрос: какого периода? В 1821–1824 годах Александр I, придерживаясь принципов легитимизма, подчинял свои действия в отношении мятежников-греков, восставших против законного государя, осторожным демаршам европейских держав. В последние же годы царствования, когда в полной мере обозначился кризис Священного союза, он стал склоняться к более самостоятельной позиции России.

Пока оставалось лишь гадать и присматриваться к новому императору.

Характеризуя Николая I как дипломата, академик Е. В. Тарле писал: «На престол Российского государства вступил человек, которому суждено было в течение своего долгого царствования сделаться суперарбитром и грозой для правительств Средней Европы, страшилищем для всех прогрессивных слоев европейского общества, а затем, утратив дипломатическую ориентацию, шагнуть в неожиданно разверзшуюся пропасть, чтобы насмерть разбиться при падении». Не имея достаточного опыта и знаний, он в первые годы царствования проявлял большую осторожность и оставил на своем посту среди прочих министров, доставшихся ему в наследство от Александра I, К. В. Нессельроде — залог преемственности своей политики. Он, несомненно, был умнее своего министра; он был самоуверен и не ждал от него самостоятельных советов. И хотя Николай Павлович уступал покойному брату во внешнеполитических интригах, его умение разбираться в людях, его трезвый расчет практика помогли ему в начальный период царствования. «Николай вскоре освоился с внешней политикой, — отмечал историк, — и она стала даже одним из любимейших его занятий». На начальный период его царствования приходятся наиболее впечатляющие победы российской дипломатии, поддержанные русской армией.

Среди недостатков Николая Павловича как дипломата отмечают отсутствие должной гибкости, проистекавшее из следования правилам хорошего тона. Великая княжна Ольга Николаевна писала о дяде Вильгельме (будущем короле и императоре), сравнивая его со своим отцом: «В политике, как и в картах, он походил на Папа. Они оба играли с козырей, и их девизом было: "Козыри, вперед!". Оба они не любили тонкостей игры, видя в них что-то неблагодарное. Нессельроде, канцлер и министр иностранных дел во время царствования Папа, был тем, кто, как никто другой, умел облечь в вежливую форму то, что было резким в его выражениях или поступках. Он был одним из последних представителей блестящей эпохи, давшей таких способных людей, как Штейн, Талейран, Меттерних, которые в 1815 году могли создать растерзанным народам Европы новую базу существования».

Николай Павлович и в политике хотел быть джентльменом, который всегда держит свое слово. К сожалению, он слишком часто рассчитывал на ответную благодарную реакцию. Уже много лет спустя после его смерти митрополит Платон Киевский скажет в личной беседе: «Некоторые из мыслителей совершенно справедливо называют современную политику блудницей, для которой нет чести, нет памяти о сделанном добре. Наш незабвенный царь-христианин был чужд этой гнусной политики-блудницы, с которой так открыто для всего мира любодействовала и Австрия, и Пруссия, и Англия, и другие державы».

Подводя итоги влиянию на Николая I его «друзей по Четырнадцатому», историк Н. К. Шильдер писал: «День 14 декабря 1825 года окончательно закалил характер императора Николая. Некоторым образом он обрек его на роль укротителя революций (dompteur des revolutions)». Одновременно это был и политический завет Александра I. Незадолго до своей последней поездки на Юг России осенью 1825 года император счел нужным дать великому князю Николаю Павловичу свои общие наставления в контексте европейской безопасности: «В Европе повсюду революционное настроение умов. Оно проникло и в Россию, хотя притаилось. Мы должны при помощи божественного Провидения усугубить свою бдительность и свое рвение. Государи ответственны перед Богом за сохранение порядка и благоустройства среди своих подданных. Тебе, любезный брат, предстоит довершить важное дело, начатое мною основанием Священного союза царей».

Трафаретный ярлык «жандарм Европы» порой мешает разобраться в истинных мотивах действий Николая Павловича — политика достаточно умного и трезвого, беспокоившегося прежде всего о своем доме и далеко не всегда мечтавшего об интервенции и вмешательстве во внутренние дела соседних государств. Следует также отметить, что традиционное представление о Николае I как безусловном стороннике неограниченной монархии для всех стран независимо от исторических традиций и конкретной политической конъюнктуры подвергалось сомнению уже компетентными современниками, бывшими участниками доверительных бесед императора. Одно из свидетельств такого рода, ставшее к тому же известным еще при жизни Николая I, содержится в книге маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» (первое издание в мае 1843 года). Во время бала у великого князя Михаила Павловича в Михайловском дворце в июле 1839 года Николай Павлович в присутствии сидящей в кресле императрицы Александры Федоровны около четверти часа беседовал со знатным путешественником и известным в Европе писателем, причем позволил себе достаточно откровенные высказывания.

Маркиз де Кюстин так передает его тираду: «Русские добрый народ, но надобно еще сделаться достойным править ими… В России еще существует деспотизм, ибо в нем самая суть моего правления; но он отвечает духу нации… Я люблю свою страну и, мне кажется, понимаю ее; поверьте, когда невзгоды нашего времени слишком уж донимают меня, я стараюсь забыть о существовании остальной Европы и ищу убежища в глубинах России». Далее следует наиболее интересный отрывок из высказываний Николая I, заслуживающий быть приведенным полностью, за исключением реплик самого де Кюстина: «Мне понятна республика, это способ правления ясный и честный, либо, по крайней мере, может быть таковым; мне понятна абсолютная монархия, ибо я сам возглавляю подобный порядок вещей; но мне непонятна монархия представительная. Это способ правления лживый, мошеннический, продажный, и я скорее отступлю до самого Китая, чем когда-либо соглашусь на него. Я сам возглавлял представительную монархию (намек на Польшу до польского восстания 1830–1831 годов. — Л. В.), и в мире знают, чего мне стоило нежелание подчиниться требованиям этого гнусного (выделено в тексте. — Л. В.) правления… Покупать голоса, развращать чужую совесть, соблазнять одних, дабы обмануть других, — я презрел все эти уловки, ибо они равно унизительны и для тех, кто повинуется, и для того, кто повелевает; я дорого заплатил за свои труды и искренность, но, слава Богу, навсегда покончил с этой ненавистной политической машиной. Больше я никогда не буду конституционным монархом. Я слишком нуждаюсь в том, чтобы высказывать откровенно свои мысли, и потому никогда не соглашусь править каким бы то ни было народом посредством хитрости или интриг».

Почти аналогичное высказывание приводится и в неопубликованной части мемуаров А. Д. Блудовой. По ее свидетельству, Николай Павлович говорил ее отцу, известному деятелю николаевского царствования Д. Н. Блудову: «Я понимаю республику и понимаю самодержавное правление — это честные и открытые отношения…» Представительная же, ограниченная монархия есть «вечная борьба, которая зарождает двоедушие и междоусобную моральную войну». «Все, что было или казалось открыто и честно, приходилось ему по душе», — заключала А. Д. Блудова. Отметив, что «никакой тени эгоистического или своекорыстного чувства в его действиях не было», А. Д. Блудова далее резюмировала: «По пылкости характера, по долгой привычке повелевать и встречать безусловное повиновение, бывали у него примеры своеволия, но никогда это не было в пользу свою личную; даже его ревнивое охранение монархической власти всюду и самодержавия у нас истекало из глубокого убеждения, что такая власть была необходима для хорошего управления. Конституционное правление он не любил потому, что считал эти беспрерывные интриги, искательство у избирателей или лесть и заискивание депутатов самою опасною игрою, которая должна была в конце концов вводить фальшь и неприязнь между народом и царем». Как вспоминал П. Д. Киселев, Николай Павлович любил повторять, что «без принципа власти нет общественного блага, что это — значит исполнять долг, а не пытаться завоевать популярность слабодушием, что народами следует управлять, а не заискивать перед ними, что любовь должна приобретаться благодаря справедливости, что Царь, угодничающий перед толпой, в конце концов неизбежно вызывает безразличие, а потом и презрение».

Впрочем, для одной страны исключение Николай Павлович все же делал. Консерватизм государственного строя Англии пришелся ему по душе еще во время его посещения «Страны туманного Альбиона» зимой 1816/17 года. После своего второго визита в эту страну классической парламентской монархии в 1844 году он сказал Д. Н. Блудову: «Вот в Англии я понимаю конституцию и помирился с ней. Там они как-то умеют соединять свободу с горячей любовью к монарху».

Позднее, накануне европейских революций 1848 года, Николай Павлович уже по-другому расставлял акценты, оценивая возможные последствия «эпохи реформ» в Англии: «…Англия, направляемая неосторожными руками, начала свое самоубийство, проводя реформы, которые разрушили ее древнюю, веками испытанную организацию и внесли повсюду такой беспорядок, что старая Англия исчезла, уступив место Англии, которая, можно утверждать, ничего не сохранила от своей прежней организации кроме пороков, но которая, чтобы поддержать себя, открыто выставляет себя общепризнанной защитницей всего, что является беспорядком, революцией и разрушением».

Отказываясь от поддержки революционных и национально-освободительных движений в Европе, Николай I аналогично подходил и к пограничным странам Востока. В беседе с назначенным русским посланником при Тегеранском дворе генералом А. О. Дюгамелем в 1837 году он признавал, «что ничто так не соответствует выгодам России, как бессилие, в котором находятся в настоящее время Турция и Персия». При этом, однако, Николай I не считал нужным и выгодным поддерживать центробежные тенденции на Ближнем и Среднем Востоке. Во время следующей беседы с вернувшимся из Персии А. О. Дюгамелем 19 февраля 1842 года император сказал: «Я более всего опасаюсь анархии в Персии, потому что такой порядок вещей непременно отразился бы на всем пространстве наших Закавказских провинций… Ввиду всего, что происходило в Азии в последние три года, можно было бы просто обратиться к этим народам со словами: Россия не приходит к Вам на помощь, потому что Вы сами должны быть достаточно сильны для того, чтобы отражать иноземцев, нападающих на Ваши земли». «Легитимист» брал верх в Николае Павловиче только тогда, когда революционная волна — как это было в 1830 и 1848 годах — грозила захлестнуть Россию или когда его действия непосредственно вытекали из принятых им союзнических обязательств.

Для Николая Павловича принципиальным была не форма государственного строя, а его сущность и потенциальные способности в борьбе с либерализмом и революцией. Сильную демократическую республику он явно предпочитал конституционной монархии, считая, что последняя форма государственности, охраняя благополучие небольшой части людей, не выражает интересов народа. После того как Николай I убедился в консервативном курсе Луи Наполеона, он не испытывал уже какого-либо комплекса к правителю, «избранному всеобщей подачей голосов». Граф П. Д. Киселев свидетельствует: «При известии о государственном перевороте 2 декабря (1851 года. — Л. В.) государь зашел на несколько минут перед обедом к государыне с пакетом в руке и воскликнул: "Браво, Людовик Наполеон!" — и рассказал о событиях в Париже по сообщению, полученному из Берлина. — "Он понял свое время и действовал в соответствии с ним. Браво! Я протянул бы ему обе руки, чтобы вытянуть Европу — и все общество в целом — из той ямы, где она оказалась вследствие коварства" (Это слово заменяло у него слово "царствование", коего государь старался избегать, говоря о Людовике Филиппе)».

Более сложной была реакция Николая I на стремление Луи Наполеона провозгласить Францию империей, а себя императором Наполеоном III по праву наследования. По воспоминаниям П. Д. Киселева, государь был очень озабочен сообщением о коронации Луи Наполеона в декабре 1852 года: «Если бы, по крайней мере, было хоть немного времени, чтобы оценить ситуацию; почти единодушное одобрение французов много значит при нынешнем состоянии Франции, но надо еще посмотреть, как это мнение устоит перед интригами различных партий… Наш императорский титул Франция признала только спустя 40 лет, однако отношения между двумя странами оставались неизменно добрососедскими… Я не отрицаю полностью выборной системы, но лишь указываю на ее недостатки. Наше наследственное правление тоже результат народного выбора, точно так же, как и в Англии. Выбор, павший на Романова, чья мать приходилась сестрой последнему Рюриковичу, спас страдавшую от внутренних распрей Россию».

По мнению французского посланника маркиза де Кастельбажака, стремившегося сгладить неизбежный в этом случае конфликт, дело было не столько в императорском титуле как таковом (Николай I, по мнению французского дипломата, готов был признать Луи Наполеона, но не Наполеона III), сколько в сомнении относительно целесообразности перемены устоявшегося строя, а также в принципиальном нежелании ревизии итогов антинаполеоновских войн. Еще 30 апреля 1852 года в своей депеше во Францию маркиз де Кастельбажак писал: «Русский государь восторженно относится к принцу, он видит в нем спасителя Франции; но самодержавный монарх полагает, что еще надолго плотиной, сдерживающей демократический поток, должно служить правление республиканское… В его словах: "сохраните республику сильную и консервативную и берегитесь империи", следует видеть искренний совет друга, который, указывая на опасность, желает ее отдалить». Нежелание Николая I после 2 декабря 1852 года обратиться к Луи Наполеону, избранному «императором французов» в качестве Наполеона III, «monsieur, mon frere» («монсеньор, мой брат») и предпочтение формуле «monsieur et bon ami» («монсеньор, добрый друг») были восприняты Наполеоном III как пощечина. Без этого, по мнению австрийского первого министра графа Бейста, с которым солидаризировался французский дипломат граф Рейзет (Резэ), никогда не началась бы Крымская война. В Петербурге, по выражению французского министра Тувнеля, на Наполеона III смотрели как на шляпу, занявшую место законной короны.

Итак, и абсолютная монархия, столь дорогая сердцу императора Николая Павловича, и сильная охранительными принципами республика, и конституционная, но консервативная монархия, как в Англии, были хороши для него, но только в том случае, если они служили гарантами против революционного движения, которое отождествлялось с анархией. Именно борьба с революционным движением с противопоставлением ему постепенных реформ сверху, стала альфой и омегой внутренней и внешней политики Николая I. Абсолютная монархия и дееспособная республика в его представлении были наиболее честными, достойными способами правления. В целом же Николай I, несмотря на некоторые колебания, оставался убежденным противником использования в государственных интересах России революционных и национально-освободительных движений. Исходя из своего печального опыта 14 декабря 1825 года, он был сторонником решительных действий в случае массовых движений, считая в то же время, что лучше их своевременно предупреждать.

При возникновении бунта, полагал император, необходимо действовать решительно и бесстрашно. Не случайно Николай I был так недоволен действиями Константина Павловича в Варшаве в ноябре 1830 года. По его мнению, цесаревич не выполнил своих обязанностей главнокомандующего. «Если бы я там был в то время, — заявил государь посланцу из Варшавы Тадеушу Вылежинскому, — то, ручаюсь, что дела приняли бы другой оборот. В таких обстоятельствах следует употреблять против черни картечь. Это — неприятная и печальная необходимость, но и единственное средство, которое может отвратить большие впоследствии бедствия». Постоянно возвращаясь в своих воспоминаниях к своим «друзьям по Четырнадцатому», он, отправляясь в Теплиц и Калиш в 1835 году и допуская возможность покушений в Польше, оставил 30 июля завещание — наставление сыну и наследнику цесаревичу Александру: «Ежели б, чего, Боже сохрани, случилось какое-либо движение или беспорядок, садись сейчас на коня и смело явись там, где нужно будет, призвав, ежели потребно, войско, и усмиряй, буде можно, без пролития крови. Но в случае упорства, мятежников не щади, ибо, жертвуя несколькими, спасешь Россию». И император Александр Николаевич выполнит завет отца и в 1863 году подавит новое восстание в Польше…