НИКОЛАЙ I.

«Кто из Вас желает купить у меня девятку червей?»: Хобби на досуге.

Распорядок дня Николая Павловича был плотным, и времени для досуга оставалось немного. Публичные мероприятия в виде новогодних приемов, балов и других церемоний, как правило, являлись продолжением работы, продолжением службы. Самыми многолюдными были новогодний «народный маскарад» в Зимнем дворце, куда 1 января открывался доступ всем желающим, и праздник в Петергофе 1 июля по случаю дня рождения императрицы. Впрочем, революция 1848 года внесла свои поправки. Описывая иллюминацию и бал в Петергофе в июле 1850 года (в тот год назначенные на 3 июля), барон М. А. Корф меланхолически заметил: «При чудесной погоде и необыкновенном изяществе иллюминации и всего убранства целое походило на сказку из тысячи и одной ночи; но все же это был не прежний Петергофский народный праздник, укоренившийся, так сказать, в наших обычаях и преданиях, подобно бывалым прежде 1-го января народным же маскарадам в Зимнем дворце. Многие старожилы сожалели, даже и в политическом отношении, об отмене, с некоторого времени, того и другого».

О посещении театров, балов и маскарадов императорской фамилией, а также о любви Александры Федоровны к танцам уже говорилось. К началу 30-х годов характер бальных танцев существенно изменился. «В то время только что вошла в моду французская кадриль, — писала М. Ф. Каменская, вспоминая зиму 1831/32 года, — матрадур, краковяк и даже экосез были уже изгнаны; на вечерах только и танцевали, что вальс, галоп да французскую кадриль без конца…» Семь лет спустя, передавая свое впечатление от придворного бала во дворце великого князя Михаила Павловича, маркиз де Кюстин со свойственным ему брюзжанием заметил: «…Танцевали одни полонезы, вальсы да те выродившиеся контрдансы, какие на французско-русском наречии именуются кадрилями; даже мазурки в Петербурге танцуют не так живо и изящно, как в Варшаве». Рассказывая о последней светской зиме своих родителей в начале 1838 года, великая княжна Ольга Николаевна заметила: «Это было время, когда танцы, и особенно мазурка, достигли своего апогея… Мама любила танцевать и была прелестна. Легкая как перышко, гибкая как лебедь — такой еще я вижу ее перед собой в белоснежном платье, с веером из страусовых перьев в руках. Папа танцевал в виде исключения, только кадрили». Впрочем, он мог открыть бал полонезом.

В своих воспоминаниях великая княжна Ольга Николаевна несколько раз отмечает нелюбовь отца к балам, объясняя это ссорами его с братом из-за того, каких офицеров приглашать на них (тех, как считал Михаил Павлович, которые хорошо служат, или тех, что хорошо танцуют, как хотелось дамам). «Папа терпеть не мог балов, — пишет она, — и уходил с них уже в двенадцать часов спать, в Аничкове чаще всего в комнату рядом с бальной залой, где ему не мешали ни музыка, ни шум». Николай Павлович «принимал балы как неприятную необходимость, не любил их. Ему больше нравились маскарады в театре, которые были подражанием балам в парижской "Опера". Как Гарун аль-Рашид, он мог там появляться и говорить с кем угодно. Благодаря этому, ему удавалось узнать многое, о чем он даже не подозревал, в том числе и о недостатках, которые он мог устранить, и о необходимости кому-то помочь…». На «китайском маскараде» 1837 года Николай Павлович был одет мандарином с искусственным толстым животом, в розовой шапочке и с косичкой. Более скромными и более семейными были балы в Аничковом дворце, на которых число приглашенных немногим превышало сто человек. И совсем интимными — «вечерние собрания» у Александры Федоровны.

Загородные резиденции позволяли уединиться в большей степени. Прежде всего это касалось петергофской «Александрии» и отчасти Царского Села. Пребывание в Гатчине обычно воспринималось как время для дачных увеселений, хотя это и казалось многим странным. 19 октября 1854 года фрейлина А. Ф. Тютчева писала в дневнике: «Я не понимаю, почему двор выбирает Гатчино именно тогда, когда хочет веселиться. Образ жизни здесь совершенно особый, похожий на жизнь в деревне. Для обедов и завтраков собираются в Арсенале, там же проводят вечера за музыкой, днем играют в petits jeux и в шарады, катаются с деревянных гор. Организуются прогулки в экипажах всякого рода: ландо, фаэтонах, шарабанах и кабриолетах с самой фантастической упряжкой; охоты, в которых принимают участие дамы».

Впрочем, спартанские наклонности Николая Павловича проявлялись и в том, что он, как отмечала великая княжна Ольга Николаевна, не любил даже охоты. Охота издавна считалась непременной чертой быта коронованных особ. В России страстными охотниками считались Алексей Михайлович, Петр II, Анна Иоанновна, позднее Александр III. Николай Павлович охотился изредка в окрестностях Гатчины, в так называемом «Зверинце». Одно из первых упоминаний пребывания там еще великого князя Николая Павловича относится к 1818 году, когда Мария Федоровна разрешила ему провести в своих владениях несколько дней на охоте. Впрочем, это был скорее только повод провести время в тесном кругу преданных лиц. Александра Федоровна вспоминала: «Все были веселы, любезны каждый по-своему и разговорчивы; все расстались довольные друг другом».

При Николае I в «Зверинце» паслись стада оленей, ланей; здесь же разводили ослов. Была там и дворцовая молочная ферма. Гатчинский житель А. В. Эвальд вспоминал: «Император Николай Павлович не был страстным любителем охоты. Иногда он выходил с ружьем в дворцовый парк или зверинец, подстреливая пару диких уток, да и то редко. Случалось, в зверинце устраивалась охота на оленей, это делалось исключительно для развлечения какого-нибудь иностранного гостя. Устраивалась охота и на медведей. Для этого пойманных медведей выпускали в зверинце и их надо было непременно убить, иначе они бы задрали оленей или ослов. На одной из таких охот большой медведь сильно поломал егеря, хотевшего взять его на рогатину. Случилось это на глазах государя. Егерь, после схватки с медведем, стал негодным инвалидом, и государь назначил ему такую хорошую пенсию, что он мог жить не только безбедно, но и с большими удобствами».

Другой эпизод, связанный с охотой, сохранился в воспоминаниях М. Ф. Каменской, рассказавшей об одном из карликов, принадлежавших Васильчиковым. Карлика звали Софроном Осиповичем, ему было в конце 20-х годов около пятидесяти лет; он был грамотен и большой франт: «Пятидесятилетний малютка, кроме своего ума, острот и находчивости, был еще страстный охотник и меткий стрелок. Вот князю Иллариону Васильевичу Васильчикову раз и пришла в голову мысль взять с собой на царскую охоту своего Софрошу и потешить им государя. Выдумка князя имела успех: Софро-ша на охоте не дал почти ни одного промаха и ловкими своими словцами смешил Николая Павловича. За завтраком, говорят, государь посадил карлика около себя и, милостиво трепля его по плечу, спросил: "Ну что, маленький человечек, доволен ты сегодняшним днем?" — "Безмерно счастлив, ваше величество, и не забуду этого дня до последнего моего вздоха…" — "Ну, так научи меня, Софрон Осипович, как бы мне ознаменовать этот день, когда мы охотились вместе с тобою, так, чтобы ты никогда не забыл его". — "Примите меня на службу в вашу охоту, ваше величество, и дозвольте мне носить ее мундир. Тогда, если б я и мог забыть сегодняшний день, то это будет мне невозможно…" Государь расхохотался и тотчас приказал князю Васильчикову зачислить забавного карлика в свою охоту и велел нарядить его в мундир».

Судя по всему, сам Николай Павлович стрелял средне, о чем свидетельствует рассказ, относящийся к 1848 году. Тогда государь также охотился в «Зверинце» на уток, а егерь после каждого неудачного выстрела все покрикивал с досадой: «Ниже держите!» и т. п. Наконец Николай Павлович не выдержал и попросил егеря самого пострелять, указывая ему в качестве цели то одного, то другого голубя. Три голубя тут же пали, сраженные меткими выстрелами. «Ну, молодец, — сказал Николай Павлович, — теперь я вижу, что ты можешь учить других стрелять». В Музее П. И. Щукина в Москве находилась картина «Император Николай Павлович на охоте», воспроизведенная в первом издании труда Н. К. Шильдера.

В источниках сохранились весьма немногочисленные свидетельства об участии императора в различных играх. Они подтверждают те особенности характера Николая Павловича, которые прослеживаются по другим источникам. Еще в отрочестве, помимо увлечения фарсами, каламбурами и придумыванием театральных сцен, Никош играл и в шахматы. Первые сведения об этом относятся к 1804 году, когда мальчику было 8 лет. Игра в шахматы упоминается и в дорожных записях В. И. Фелькнера, сопровождавшего императора на пароходе во время неофициального его визита в Стокгольм в 1838 году. Тогда государь коротал время с цесаревичем Александром Николаевичем и «довольно долго играл в шахматы». В возрасте около 14–15 лет Николай часто играл в бильярд и бостон. По отзывам воспитателей, играл он заносчиво и со «слишком большим желанием выиграть». Судя по всему, Николай Павлович и в дальнейшем не имел ничего против бильярда, хотя не удалось обнаружить свидетельств его личного участия в этой игре в зрелом возрасте. Бильярд был общепринятым развлечением в высшем свете, а в дворцовых покоях появился еще при Екатерине II. За бильярдом проводили досуг во время совместных русско-австрийских маневров в 1835 году в Теплице. Бильярдный стол имелся и на половине младших сыновей императора — великих князей Николая и Михаила.

Выписанная из Парижа модная тогда рулетка не привлекла особого внимания Николая Павловича. «Он не был игроком», — писала об отце Ольга Николаевна. А вот свидетельств о карточных играх императора сохранилось немало. Изобличая Николая Павловича, историк Ю. В. Готье отмечал, что он испытывал удовольствие от «самодовольного сознания, что он может играть в запрещенную его подданным игру, потому что он "сам козырь"». Однако карты картам рознь, и Николай Павлович, запрещая азартные игры (где выигрыш зависит только от случая), сам в них не играл, предпочитая интеллектуальные игры на маленькие суммы. Как свидетельствуют документы, среди общих расходов великого князя Николая Павловича в 1823 году на карточные игры потрачено совсем немного. В дальнейшем источники упоминают его игру в макао (1843 год), вист-преферанс (1849 год) и баккара (без указания даты). По свидетельству графа В. А. Соллогуба, во время немноголюдных «собраний» у императрицы к вечернему чаю, «государь, обменявшись благосклонными словами с каждым из присутствующих, садился за карты». Смерть любимого брата Михаила Павловича в 1849 году надолго выбила императора из привычной колеи. В своих записках М. А. Корф писал: «…Он более месяца не брался за карты, хотя до этого печального события очень любил в осенние и зимние вечера, особенно прибывая в Царское Село, играть в вист-преферанс. Тем более все обрадовались, когда 29-го сентября после долгих убеждений императрицы решился, наконец, сесть за обыкновенную свою партию. На этот раз составляли ее великий князь Константин Николаевич и генерал-адъютанты Плаутин и граф Апраксин. Играли на четвертаки (25 копеек. — Л. В.)». Другими словами, игра шла «по маленькой». Но характер сказывался и в картах, император играл решительно и начинал с козырей.

Карточные выигрыши и соответственно проигрыши были весьма невелики. В «Записках» М. Д. Бутурлина содержится рассказ о его московском знакомом князе С. М. Голицыне, который, приезжая в Петербург, «был всегда благоприемлемым гостем в кружке царской семьи». «Случилось раз, — пишет мемуарист, — что за карточным столом с августейшими супругами князь Голицын просил дозволения отправиться обратно в Москву на следующий день, и как ни уговаривал его государь остаться еще в Петербурге дня на два или на три, князь отозвался, что не отлагаемые по службе дела требуют немедленного его там присутствия. Князь, уложившись совсем в путь, послал уже за лошадьми, как вдруг является к нему полицейский офицер с заявлением, что по случаю поданного на него денежного взыскания выезд его из столицы задерживается. Крайне удивленный московский богач-вельможа, не быв никогда никому должен ни полкопейки денег, едет к обер-полицмейстеру узнать, кто этот неизвестный ему кредитор и на какую сумму подал на него иск, — и узнает, что кредитор не кто другой, как государь, а иск состоит из нескольких бездельных рублей с копейками, проигранных князем одному из августейших партнеров на последнем вечере во дворце». В этом случае — весь характер Николая Павловича: склонность к розыгрышу, стремление заставить выполнять свои желания, принципиальность в выполнении обязательств и просто слегка тщеславная радость от выигрыша. Но выигрывал император не столь уж часто и неоднократно «жаловался на свое несчастие в картах». Однажды, когда ему удалось выиграть 21 рубль серебром, он подарил деньги Александре Федоровне на шляпку. Императрица шутливо поблагодарила, прибавив: «Это не будет нечто великолепное, конечно без перьев, но, во всяком случае, это выгодно».

В 1836 году девятнадцатилетнюю графиню М. Ф. Толстую стали вывозить в свет. На званом вечере без танцев в особняке безобразной старухи графини А. Г. Лаваль (тещи декабриста князя С. П. Трубецкого, отбывавшего в это время свой срок на Петровском заводе) на Английской набережной среди прочих гостей присутствовал император. Был здесь и генерал И. О. Сухозанет, потерявший ногу в сражении при Вавре в 1831 году. «На этом рауте мне было скучно, — писала впоследствии Мария Федоровна Каменская. — Там не танцевали, а только играли в карты. Там я увидела в первый раз известного игрока того времени одноногого генерала Сухозанета, который целый вечер, не вставая, как приклеенный, просидел за карточным столом и то и дело придвигал к себе груды червонцев и империалов. Помню, что к концу вечера мужчины, в том числе и отец мой, около этого стола составили сплошной кружок зрителей… Папенька после рассказывал, что игра шла просто баснословная. Он говорил, что и государь Николай Павлович тоже не раз подходил к этому столу, внимательно следил за игрой Сухозанета, и видно было, что он им не очень-то доволен».

Но это был генерал, которого Николай Павлович уважал за 14 декабря 1825 года и за Польшу. А вот Аркадия Африкановича Болдырева он, по слухам, долго не производил в генералы именно за карточную игру. Однажды во время праздника во дворце император прошел мимо него и сказал: «Болдырев, поздравляю тебя». Все бросились поздравлять его с чином генерала. Но, оказывается, государь изволил пошутить с издевкой. После службы, выйдя из церкви и вновь проходя мимо А. А. Болдырева, Николай Павлович вновь обратился к нему: «Поздравляю тебя, ты, говорят, вчерась выиграл». Вообще же, когда у Николая Павловича складывалось отрицательное мнение о человеке как о картежнике, он мог его и обидеть. По рассказу М. Д. Бутурлина, в том же 1836 году, когда император с неудовольствием наблюдал за карточной игрой И. О. Сухозанета, Николай Андриянович Дивов просил разрешения на поездку в «чужие края» для сопровождения графа Сергея Петровича Румянцева (брата покойного канцлера Н. П. Румянцева). Через военного губернатора графа П. К. Эссена Николай Павлович разрешил поездку с условием, «чтобы Дивов не обыгрывал графа Румянцева». По этому поводу мемуарист замечает: «Хотя престарелый сын Задунайского героя действительно проигрывал в Москве порядочные куши людям амфибического иногда оттенка, афронт этот ничем не был заслужен со стороны Николая Андрияновича». Пораженный этими несправедливыми словами, Н. А. Дивов, пошатнувшись, упал на стул.

Допуская в принципе карточные игры, Николай Павлович резко выступал против азартных игр и игровых притонов, приводивших к разорению многие дворянские семейства. В связи с этим еще 12 марта 1832 года был дан именной указ Правительствующему сенату, в текст которого император внес собственноручные правки. В преамбуле напоминалось, что в Петербурге азартные игры были запрещены в 1801 году, в самом начале царствования Александра I и далее говорилось: «Обращая попечение наше к устроению благополучия любезно верноподданным нашим на прочном основании, мы убедились, что азартная игра, в одно мгновение отъемлющая достояние у семейств, многолетними трудами приобретенное… в благоустроенном государстве никогда и ни под каким видом нетерпимая. Вследствие сего, подтверждая прежние узаконения, мы повелеваем, чтобы повсюду в империи нашей сборища для запрещенной карточной игры, а также и для всяких азартных игр вообще были неукоснительно местными начальствами открываемы и чтобы все найденные на оных игроки были предаваемы суду для строгого по закону наказания, без всякого различия звания и чинов, усугубляющих по мере возвышения оных виновность…».

«Счастливый случай» в картах Николай Павлович признавал в благотворительных и праздничных карточных лотереях, до которых был большой охотник. Вещи для подарков в виде серебряных изделий, статуэток, малахитовых чернильниц, вееров, пряжек доставлялись из Английского магазина. Отмечая, что император был главным действующим лицом на этих лотереях, граф В. А. Соллогуб писал: «Все эти вещи размещались камер-лакеями на нескольких столах в зале, примыкавшей к гостиной императрицы. После чая государь переходил туда и садился перед небольшим столиком, на котором лежала игра карт. Надо сказать, что под каждой из названных мною вещей вместо номера лежало название карты: двойка, бубен или десятка треф, или валет червей и пр. — "Господа, — обращался к окружавшим его столик царедворцам государь, — кто из Вас желает купить у меня девятку червей?… Славная карточка…"» Выигрыши Николай Павлович вручал лично, а деньги, собранные на лотереях, после того, как следовал расчет с магазином, «раздавались петербургским бедным». На одной из таких благотворительных лотерей в 1838 году был разыгран портрет В. А. Жуковского, написанный К. П. Брюлловым, а на вырученные деньги выкуплен на волю Т. Г. Шевченко, поступивший после этого в Академию художеств. Тот самый Шевченко, который через шесть лет в поэме «Сон» изобразит императора бьющим без повода в морду своего главного вельможу, а Александру Федоровну — «высохшим опенком»…

Человек устойчивых привычек, Николай Павлович не был падок на модные игры, приходившие в Россию из Европы. Однажды в разговоре с императором граф П. Д. Киселев, рассуждая о физическом здоровье, упомянул о пользе кегельной игры! «"Прекрасно, — отвечал государь, приняв это в шутку за совет себе, — вот я начну ездить всякий день в Английский клуб или лучше стану собирать к себе членов Совета по департаментам, чтобы потешиться кегельной игрою. Но в чем я уверен, — продолжал он уже более серьезно, — это в большой пользе для здоровья от делания ружьем. Двадцать лет не проходило дня, чтоб я не занимался этим движением, и в то время не знал ни завалов, ни прочих теперешних пакостей; я старался даже приучить к этому и жену, mais, helas! tous mes efforts n'etaient qu'en pure parte (но, увы, все мои усилия были лишь к моей невыгоде)". Это дало повод к нескольким шуткам со стороны императрицы, которая с обыкновенною своей грациозностью в движениях стала представлять неудачные свои попытки в ружейных приемах». Именно эти карабины и стояли в углу кабинета Николая Павловича, когда его застигла смерть. И во время досуга император до мозга костей оставался человеком в мундире.