НИКОЛАЙ I.

«Государь-консерватор»: Уроки Декабря.

Возвратившись после коронации в Петербург, Николай I повелел делопроизводителю следственной комиссии А. Д. Боровкову составить обзор основных проектов и предложений декабристов. Получивший название «Свод показаний членов злоумышленных обществ о внутреннем состоянии государства», этот обзор представлял собой компиляцию из показаний Г. С. Батенкова, А. А. Бестужева, П. Г. Каховского, Г. А. Перетца, В. И. Штейнгейля и некоторых других декабристов. Материалы, подготовленные А. Д. Боровковым, были представлены Николаю 6 февраля 1827 года. Один экземпляр их он переслал Константину Павловичу, настойчиво требовавшему выведать все планы заговорщиков, другой — В. П. Кочубею, который 29 апреля 1827 года заменит на посту председателя Государственного совета и Комитета министров умершего П. В. Лопухина. Кстати, впоследствии В. П. Кочубей скажет А. Д. Боровкову: «Государь часто просматривает Ваш любопытный свод и черпает из него много дельного, да и я часто к нему прибегаю».

«Свод показаний членов злоумышленных обществ» был представлен в учрежденный 6 декабря 1826 года и активно действовавший до 1830 года Комитет, получивший свое название по дню учреждения и открывший целую серию «особых», «келейных», «секретных» комитетов николаевского царствования. Он должен был ответить на следующие вопросы Николая I: «1) Что предполагалось сделать при Александре I; 2) Что имелось в наличности; 3) Что можно было признать удовлетворительным и что нельзя было оставить незаменимым». Заканчивая свою записку о задачах работы Комитета 6 декабря, Николай Павлович писал князю В. П. Кочубею: «Ежедневно уведомляйте меня при наших свиданиях об успехах дела, которое я почитаю из важнейших моих занятий и обязанностей. Успех, который делом докажется, будет лучшая награда трудящимся, а мне — душевное утешение». На заседании Комитета, состоявшегося 27 марта 1827 года, «Свод», составленный А. Д. Боровковым, был прочтен. «Там содержатся многие истины, — отмечалось в журнале Комитета, — на кои правительство отчасти обратило уже внимание… Как бы то ни было, Комитет положил извлечь из сих сведений возможную пользу при будущих трудах своих». Об этом же писал в одном из своих «Писем из Сибири» склонный к объективному анализу М. С. Лунин: «Правительство, свирепствуя против членов тайного общества, отдало ему дань, достойную его высокой миссии, усвоив и развив некоторые из его основных идей».

По мнению князя П. В. Долгорукова, высказанному в 1864 году, «мысль, руководившая учреждением "Комитета 6 декабря", была хороша; но, как мы сейчас сказали, неисполнима без введения в России порядка конституционного, а Николай слышать не хотел о перемене образа правления». Князь не совсем прав. Реформы, связанные с отменой крепостного права, судебной системой, уничтожением телесных наказаний, о которых писал далее П. В.Долгоруков, оказались возможны при сохранении самодержавия (только с отменой чинов пришлось подождать до Октября 1917 года). Но реформы, безусловно, требовали готовности общества к ним, в первую очередь готовности правящей элиты и дворянства к определенным жертвам, с ними связанным. Далеко не все к этому были готовы. Даже скромные предложения Комитета об ограничении роста числа дворовых, запрещении раздроблять дележом и продажею имения с числом ревизских душ менее ста, некотором упорядочении чинопроизводства и т. д. оказались почти нереализованными. Отправляясь в Варшаву весной 1830 года, Николай Павлович захватил эти проекты реформ. О дальнейшем князь П. В. Долгоруков писал так: «Константин Павлович сильнейшим образом восстал против каких бы то ни было перемен, говоря, что все это заморские затеи и в России менять нечего: все идет прекрасно и не мешало бы русские порядки ввести в чужих краях. Николай Павлович положил проекты в портфель, поехал в Берлин на маневры, потом возвратился в Петербург и тут был испуган известием о июльской революции во Франции. Вслед за тем было получено известие о сентябрьской революции в Бельгии; потом о ноябрьском восстании в Польше. Окончательно ошеломленный Николай Павлович, при ограниченности ума своего не понимавший необходимости и пользы предупреждать революции разумными реформами, сделался врагом всяких нововведений, всяких улучшений, и в каждом свободном и честном голосе ему стал слышаться набат революции. Даже из паллиативных проектов "Комитета 6 декабря" один только проект был приведен в исполнение: учреждение сословия почетных граждан, да и то лишь по смерти сумасбродного цесаревича Константина Павловича».

Решительно не согласиться можно только с одним утверждением П. В. Долгорукова. Николай Павлович никогда не отрицал необходимость реформ и по-своему был готов к ним. Неоднократно говоря об этом в интимных беседах, он лишь подчеркивал легитимность их проведения. Так, в беседе с французским посланником графом Сан При он заявил: «Я отличал и всегда буду отличать тех, кто хочет справедливых преобразований и желает, чтобы они исходили от законной власти, от тех, кто сам бы хотел предпринять их, и Бог знает какими средствами». Другой тезис, являющийся основополагающим для взглядов Николая I, — это признание постепенности проводимых реформ. В сентябре 1845 года в разговоре с начальником канцелярии М. С. Воронцова, своим старым знакомым С. В. Сафоновым он заявил так: «Я никогда не препятствую натуральному ходу вещей и, конечно, смело могу сказать, что мы осмотрительно идем вперед без крупных перемен или сильных переворотов. Этим Россия может похвалиться перед другими державами».

Влияние событий 14 декабря, так же как и последующих революций в Европе, проявилось, с одной стороны, в стремлении императора провести реформы бюрократически-канцелярскими средствами и, по возможности, так, чтобы общество этого не заметило, с другой — в максимальной централизации государственной власти, замыкающейся на личной канцелярии царя. Игнорируя общественное мнение, царь пытался решать поставленные задачи, наивно полагая, что все находится в самодержавной власти. Характеризуя принципы внутренней политики Николая I, историк А. А. Корнилов писал: «…Правительственная система императора Николая была одной из самых последовательных попыток осуществления идеи просвещенного абсолютизма». Развивая эту мысль, историк считал, что царствование Николая I — это последовательное, хотя и закончившееся крахом осуществление идей Н. М. Карамзина. Как известно, Н. М. Карамзин считал самодержавие залогом развития России, иногда резко обрушиваясь на некоторые нововведения недавнего царствования Александра I. Однажды в присутствии Марии Федоровны Николай I, обращаясь к суровому критику, воскликнул: «Пощадите, пощадите сердце матери, Николай Михайлович!» На что Карамзин, не смутившись, ответил: «Я говорю не только матери государя, который скончался, но матери государя, который готовится царствовать». Впрочем, простудившемуся 14 декабря 1825 года историографу, к сожалению, оставалось жить недолго. Как отмечал А. И. Герцен, «Карамзин умер, пользуясь до конца своей жизни расположением Николая».

Обычно в литературе делается акцент на реакционно-охранительные начала политики Николая I, возобладавшие после 14 декабря. Но на самом деле подавление «мятежа реформаторов» не было поворотным пунктом в области внутренней политики, оно лишь закрепило те тенденции, которые уже наметились в последнее десятилетие или по крайней мере в последние годы царствования Александра Павловича. «Я считаю царствование Николая I, — заявлял В. О. Ключевский, — прямым логическим продолжением второй половины предшествующего царствования». Эту же мысль высказывал в своем лекционном курсе С. Б. Окунь. Крах реформаторских планов Александра I в области крестьянского вопроса после неудачи с Секретным комитетом 1818–1819 годов отмечают и современные исследователи, связывающие их с «мощным и вполне определенным сопротивлением подавляющей части дворянства». «Отказавшись от реформ, — пишет С. В. Мироненко, — самодержавие перешло к реакции, которая началась не с разгромом восстания декабристов в 1825 г., как считают многие, а несколькими годами ранее. Именно Александр I начал реакционный курс, а Николай I лишь продолжил начатое старшим братом».

Можно только согласиться с утверждением, что события 14 декабря способствовали формированию у Николая Павловича стойкого неприятия как революционного, так и либерального движения. Либералов, или, как их тогда еще называли, «либералистов», он также не любил. Но дело было не только в его личных симпатиях и антипатиях. Он чувствовал поддержку большинства общества. «Одаренный сильной волей и обширным государственным умом, — писал о Николае I граф Д. А. Толстой, — он твердою рукою повел Россию к предположенной им цели, стремясь неуклонно по пути, им избранному, а так как характер этого великого государя был вполне национальным, то и вышло, что Россия не только безропотно, но даже охотно за ним следовала». Пожалуй, именно реакция самого общества, его консервативные настроения стали более существенным фактором, нежели «реакционная» политика николаевского правительства, тем более что сам Николай Павлович начал царствовать все же с желанием провести необходимые реформы. Сам он с гордостью мог бы отнести себя к тем монархам, которых он называл «государями-консерваторами». В начале 1848 года, накануне Февральской революции во Франции, когда Европа уже представляла «колоссальную картину все возрастающего потрясения», Николай Павлович отмечал в своем аналитическом обзоре некоторые заслуги ненавистного ему «короля баррикад» Луи Филиппа в борьбе с революционным движением, но считал, что последнего все же нельзя причислить «к разряду государей-консерваторов, так как если он и может искренно разделять их взгляды, он не может обладать их властью». У самого же Николая Павловича были и легитимистские принципы, и власть, и даже желание реформ сверху, от имени государя.

В начале царствования Николай Павлович, сознательно расшаркиваясь перед цесаревичем Константином, выбрал для себя неблагодарную, хотя внешне благородно-красивую роль его наместника на троне, возможно, испытывая душевную потребность в постоянном самооправдании. Это в какой-то степени искусственно ограничивало возможности для проведения реформ в наиболее благоприятный период. Мнение Константина Павловича, недовольного самим фактом учреждения Комитета 6 декабря и назвавшего «младшего братца» даже «якобинцем», действительно было важным для Николая I. Весьма правдоподобно свидетельство П. В. Долгорукова, сославшегося на известного деятеля николаевского царствования Д. Н. Блудова: «…Николай Павлович при жизни Константина не считал себя настоящим государем, а лишь, как бы сказать, наместником законного царя Константина; во всем отдавал ему отчет, без совета с ним не предпринимал ничего важного; приказал сообщать ему даже копии с самых секретных дипломатических бумаг, и на совет Кочубея утвердить составленные "Комитетом 6 декабря" проекты Николай отвечал: "Как же я могу сделать это без согласия брата Константина Павловича? Ведь настоящий-то, законный царь — он; а я только, по его воле, сижу на его месте!"» Выражение «это место» как синоним престола характерно для лексики Николая Павловича и употреблялось им на протяжении всей жизни. На закате дней в одном из откровенном разговоров с А. Д. Блудовой император, по свидетельству неопубликованной части ее мемуаров, заявил: «Я этого места не искал и не желал; меня Бог поставил».

В письме к цесаревичу Константину Павловичу от 29 ноября 1829 года Николай Павлович писал: «В 29 лет в обстоятельствах, в каких мы находимся, позволительно страшиться задачи, которая, казалось мне, никогда не должна была выпасть мне на долю и к которой, следовательно, я не готовился. Я никогда не молил Бога ни о чем так усердно, как чтобы он не подвергал меня этому испытанию. Его воля решилась иначе; я постараюсь стать на высоте долга, который он на меня возлагает. Я начинаю царствовать под грустными предзнаменованиями и с страшными обязанностями. Я сумею их исполнить. Никто не ощущает большей потребности, чем я, быть судимым со снисходительностью. Но пусть же те, которые судят меня, примут во внимание, каким необычайным образом я вознесся с поста недавно назначенного командира дивизии на пост, который занимаю в настоящее время, кому я наследовал и при каких обстоятельствах». В воспоминаниях великой княжны Ольги Николаевны, относящихся к 1845 году, находится еще одно аналогичное свидетельство. Во время встречи Николая I в Неаполе с Фердинандом II Неаполитанский король открыл ему сердце, восхищаясь абсолютной властью русского императора. «Как глубоко было его удивление, — пишет дочь Николая Павловича, — когда Папа сказал ему, что считает себя первым слугой своего государства и для него прежде всего долг, а потом уже собственные удобства и развлечения». Граф П. Д. Киселев в своих записках о Николае I свидетельствует, что во время одной из бесед Николай Павлович сказал, «что если бы он мог выбирать, то не выбрал бы своего нынешнего положения». «Но я прежде всего христианин, — добавил он, — и подчиняюсь велениям Провидения; я часовой, получивший приказ, и стараюсь выполнять его как могу». Такое фатально-стоическое восприятие судьбы и предназначения, может быть, в чем-то лукавое, было для него весьма характерно.

К сожалению, применение «последнего довода королей» 14 декабря и последовавшие затем (по сути своей очень сдержанные) репрессии в виде назидательного урока обществу противопоставили Николая I образованной части дворянства, понимавшей необходимость реформ. В предшествующее царствование парадокс заключался в том, что тайные проекты «дворянских революционеров» и Александра I соседствовали и даже совпадали. Точно так же и при Николае I многие мысли и чувства были общими, но рассуждать о них без приглашения и гласно, особенно печатно, было нельзя и небезопасно. Всякое легальное проявление оппозиционности, критики существующего строя было невозможно в период цензурного устава не только 1826 года, доставшегося в наследство от эпохи Александра I, но и более сдержанного устава 1828 года или в «мрачное семилетье» 1848–1855 годов.

О ненормальности и даже опасности для власти такого положения писал, в частности, М. С. Лунин в обзоре «Общественное движение в России в нынешнее царствование» (1840 год): «Общественная мысль, остановленная в своем развитии давлением грубой силы, ушла в себя… Между тем пороки политического устройства отражаются на нравах, обычаях, наклонностях и привычках. Рабство, утвержденное законами, является обильным источником безнравственности для всех классов населения; отсутствие гласности поощряет и развивает всевозможные беспорядки, обеспечивая им безнаказанность». Что уж тут говорить, если сам Николай Павлович, признавая невозможность искоренения воровства чиновников, заметил как-то наследнику Александру, что только они вдвоем и не воруют. «Нельзя радикально лечить болезнь, скрывая ее», — считал М. С. Лунин. Об этом же в годы Крымской войны с горечью писал историк М. П. Погодин: «Государь, очарованный блестящими отчетами, не имеет верного понятия о настоящем положении России. Став на высоту недосягаемую, он не имеет средств ничего слышать: никакая правда до него достигнуть не смеет, да и не может; все пути выражения мысли закрыты, нет ни гласности, ни общественного мнения, ни апелляции, ни протеста, ни контроля… О народе, который трудится, проливает кровь, носит все тяготы, страдает, и между тем дышит любовью, самою чистою преданностью к царю и Отечеству, ни у кого и мысли нет. Народ как будто не существует нравственно, известный только по ведомостям казенной палаты». Нежелание прислушиваться к искренним словам людей, которых он зачастую подозревал в краснобайстве и некомпетентности, влияние узкого приближенного круга людей с консервативными и просто реакционными взглядами, гипертрофированная «келейность» приводили к изоляции, отсутствию широкой социальной опоры в обществе. Все это в сочетании с мелочным формализмом подрывало благие начинания, подавляло инициативу, и тогда, как отмечал хорошо знавший императора генерал А. О. Дюгамель, «вследствие недоверчивого и крутого характера» государь «действовал как гасильник просвещения»: «Сколько благородных стремлений были окончательно подавлены этим невыносимым формализмом, никому не дозволявшим выходить из сферы своей специальности, сколько талантов иссякло в самом источнике, оттого, что им не давали простора для развития! И кто же от этого более всех пострадал, как не сам император Николай, ибо в конце его царствования он очутился в одиночестве, не зная, на кого возложить свое доверие».

Одновременно в царствование Николая Павловича — как антитеза бюрократическо-реформаторской деятельности правительства — происходит становление российского либерализма. В «Кратком обзоре общественного мнения в 1828 году», составленном III Отделением для императора, с сарказмом говорилось о «так называемых либералах, а также апостолах русской конституции». Неудачное начало Русско-турецкой войны дало им повод обвинять в неудачах командование и самого царя. «Число этих либералов, — говорилось в докладе за подписью А. X. Бенкендорфа, — довольно значительно, особенно среди молодых людей хорошего происхождения и среди офицерства». Позднее носителями либеральных идей становятся западники и славянофилы. Наибольшее распространение в 30-40-е годы получило западничество, видными представителями которого являлись В. П. Боткин, Т. Н. Грановский, Е. Ф. Корш, К. Д. Кавелин, М. Н. Катков, Б. Н. Чичерин, С. М. Соловьев. В отличие от западничества, славянофильство было представлено не очень широким кругом интеллигентов. Это прежде всего А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К. С. и И. С. Аксаковы, Ю. Ф. Самарин, П. В. Киреевский, А. И. Кошелев, Д. А. Валуев. Близки к ним были писатели В. И. Даль, С. Т. Аксаков, А. Н. Островский, Ф. И. Тютчев. Центрами либеральной мысли являлись кружки историка Т. Н. Грановского в Москве и юриста К. Д. Кавелина, служившего в хозяйственном департаменте Министерства внутренних дел в Петербурге. Люди 40-х годов, бросая вызов николаевскому царствованию с его мелочной регламентацией, в то же время видели в самодержавии потенциального союзника, способного возглавить движение за реформы.

Среди фрондирующего меньшинства были и так называемые «революционные демократы», в частности А. И. Герцен и Н. П. Огарев. Все, что можно было сказать плохого о Николае, они сказали. Николай Павлович отвечал им взаимной неприязнью. Когда 1 ноября 1851 года М. А. Корф предложил для пополнения книжного фонда Публичной библиотеки использовать книгообмен с Парижской библиотекой, император откликнулся репликой по поводу русских книг в Париже: «Да кто же их там станет читать? — разве наши изменники и беглецы. A propos, теперь за границей завелись два мошенника, которые пишут и интригуют…».

Помимо кружка А. И. Герцена и Н. П. Огарева, образовавшегося во время обучения А. И. Герцена в Московском университете (1828–1833), с «революционно-демократическим» направлением обычно связывают петрашевцев, Кирилле-Мефодиевское общество в Киеве (1846 — март 1847). В июне 1834 года некоторые из членов кружка Герцена — Огарева были арестованы. Самого Герцена в апреле 1835 года выслали в Пермь, потом в Вятку. Позже А. И. Герцен жил во Владимире и Новгороде, а в 1842 году возглавил левое крыло западников в Москве. В 1847 году он уехал за границу и в 1852 году основал в Лондоне Вольную русскую типографию. В Кирилло-Мефодиевском обществе активно участвовали профессор университета историк Н. И. Костомаров, писатель П. А. Кулиш; состоял в нем и Т. Г. Шевченко. Задачи общества, изложенные в уставе под названием «Закон Божий», предусматривали освобождение Украины и создание славянской федерации в составе России, Украины, Польши, Чехии, Сербии, Болгарии со столицей в Киеве.

Не всех участников этих кружков можно безоговорочно отнести к «революционерам». Так, известные «пятницы» у М. В. Буташевича-Петрашевского в 1845–1849 годах посещали литераторы Г. Данилевский, А. Плещеев, В. Энгельсон, А. Баласогло, А. Ханыков, М. Салтыков-Щедрин, Ф. Достоевский, поэт С. Дуров. С ними общались экономист В. Милютин, будущий знаменитый географ В. Семенов-Тян-Шанский, композитор А. Рубинштейн. Первоначально задачи кружка состояли в самообразовании, потом акцент сместился на изучение новых социальных учений, прежде всего утопического социализма в виде фурьеризма. Некоторые из членов кружка выступали за ликвидацию крепостничества и самодержавия, за демократизацию России. В апреле 1849 года А. Ф. Орлов направил императору для ознакомления записки по делу будущих петрашевцев с предложением их ареста. На докладе Орлова Николай Павлович наложил резолюцию: «Я все прочел; дело важно, ибо ежели было только одно вранье, то и оно в высшей степени преступно и нетерпимо. Приступить к аресту, как ты полагаешь, точно лучше, ежели только не будет огласки от такого большого числа лиц на то нужных». По обвинению в «заговоре идей» посетители Петрашевского были арестованы в ночь с 22 на 23 апреля 1849 года. Приближающийся Венгерский поход заставлял Николая I спешить. К следствию было привлечено 123 человека. После окончания следствия 24 сентября Николай I распорядился 22 из них передать военно-судной комиссии, которую возглавил брат министра внутренних дел генерал-адъютант В. А. Перовский. После обряда приготовления к смертной казни на Семеновском плацу осужденные были сосланы на каторгу, в арестантские роты и рядовыми в линейные войска.

Над всеми соображениями, желаниями и ощущениями Николая Павловича как императора довлело главное, что определяло его действия. Уже после его кончины генерал А. О. Дюгамель, воздавая должное недостаткам и достоинствам покойного императора и выражая мнение многих его современников, записал: «Он никогда не соглашался на какие-либо сделки с революцией, и даже либерализм внушал ему подозрения. В качестве самодержца всей России император Николай пришел к убеждению, что для империи не было иного спасения, как в союзе с консервативными принципами, и в течение всего тридцатилетнего царствования никогда не уклонялся от предначертанного пути». В начале же этого пути был день 14 декабря. Уже под впечатлением первых допросов декабристов государь заявил младшему брату Михаилу Павловичу: «Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в нее, пока во мне сохранится дыхание жизни, пока, Божьей милостью, я буду императором». Биограф Николая I H. К. Шильдер писал: «День 14 декабря окончательно закалил характер Николая Павловича. Некоторым образом он обрек его на роль укротителя революций (dompteur des revolutions)».