НИКОЛАЙ I.

«Как если бы с него содрали кожу…»: Униформа в жизни императора.

По аналогии с известным героем рассказа А. П. Чехова «Человек в футляре», Николая Павловича можно было назвать «человеком в мундире». Его обвиняли в мундиромании, в том, что он «старался всю Россию всунуть в мундир». Доля истины в этих высказываниях, несомненно, присутствует. Человек в мундире, будь то военнослужащий, чиновник, хотя бы дворянин в губернском дворянском мундире, воспринимался Николаем Павловичем как служивый человек России, а честь мундира была для него не пустым звуком.

Привычка к мундиру вошла в плоть и кровь будущего императора с детских лет. Примером служили отец и старшие братья. Никакие заботы Марии Федоровны оградить Никоша и Мишеля от чрезмерного увлечения военным делом со всеми его эффектными аксессуарами не помогли. Все мужчины дома Романовых во все времена хотели быть военными. Уже в день восшествия на престол 6 ноября 1796 года Павел I назначил Николая в возрасте четырех месяцев шефом престижного лейб-гвардии Конного полка в чине полковника, и его первые детские одежды шились из тканей цветов униформы этого полка. Вот что вспоминал сам Николай Павлович: «Пока я числился в Конной гвардии, я носил курточку и панталоны сперва вишневого цвета, потом оранжевого и, наконец, красного, согласно различным переменам в цветах парадной формы полка. Звезда Св. Андрея и крестик Св. Иоанна были пришиты к платью; при парадной форме — лента под курточкой, а иногда — супервест Св. Иоанна из золотой парчи с серебряным крестом под обыкновенной детской курточкой». Однако 20 мая 1800 года Павел I «в обмен с братом» назначил взрослого Константина шефом Конно-гвардейского полка, а своего «Николашу» — шефом Измайловского полка. Не случайно, обращаясь к конногвардейцам 14 декабря 1825 года, Николай Павлович напомнил, что он в детстве носил мундир этого полка, пока отец не назначил шефом полка Константина Павловича. Кстати, вскоре после смерти Константина Павловича Николай I 25 июня 1831 года сделал себе подарок ко дню рождения, назначив себя шефом лейб-гвардии Конного полка. В 1851 году он отпраздновал пятидесятипятилетний юбилей своего назначения в этот полк еще Павлом I. В форме этого полка (серой шинели с бобровым воротником и каской на голове) Николай Павлович изображен на картине Н. Е. Сверчкова в санях на Дворцовой набережной. В этом мундире он ездил на свадьбу к дочери П. А. Клейнмихеля, когда простудился. В нем же он был изваян бароном П. К. Клодтом на памятнике на Мариинской (Исаакиевской) площади в 1859 году.

Солдаты и матросы хорошо понимали смысл военного мундира и то символическое значение, которое за ним скрывалось. Вот реакция бывшего офицера-преображенца, оказавшегося свидетелем первого появления Николая Павловича 15 декабря 1825 года перед толпой генералов, флигель-адъютантов и других офицеров: «…Вскоре я увидел вышедшего молодого императора в родном мне Преображенском мундире, которого до сего дня никогда на нем не видал (потому что он до сего дня носил всегда Измайловский мундир, как шеф этого полка)». Тем самым император выразил признательность к лейб-гвардии Преображенскому полку, батальон которого первым поддержал его 14 декабря. Вообще Николай Павлович часто использовал театральные и в то же время символические эффекты. Например, на торжество в связи со 100-летием Академии наук он прибыл, как сообщала «Северная пчела» 1 января 1827 года, «в мундире Преображенском, мундире полка Петра Великого». Одной из мемориальных акций Николая I сразу после вступления на престол была передача 19 января 1826 года мундиров покойного Александра I воинским частям. Даже колкому на язык цесаревичу Константину Павловичу этот жест пришелся по душе. «Я очень доволен, что крючок от мундира покойного государя императора зацепил его императорское величество, — писал он Ф. П. Опочинину 29 января 1826 года. — Это хороший знак и означает, что мундир, который имел счастие быть покойника государя, как бы чувствует, что царское к царскому прицепляется, и как бы поцеловался».

Уже в детские годы Николая мундир часто заменял гражданский костюм. Лучшей наградой для него было разрешение присутствовать в мундире Измайловского полка на месте развода войск. В приходно-расходных книгах сохранились сведения, что в 1803 году для великого князя было сшито 16 Измайловских мундиров, в 1804 году — 11 мундиров и 30 фраков. Впрочем, для мальчика тогда предназначалась и различная одежда из меха: медвежьи шубы, собольи сюртуки, круглые шляпы на вате, теплые бекеши и перчатки. С 1806 по 1810 год Николай носил лайковые перчатки, затем — только замшевые. С 1814 года в приходно-расходных книгах фигурируют уже только мундиры, а также огромное количество перчаток. В сентябрьскую треть 1814 года было изготовлено для великого князя 113 пар перчаток, а в январскую треть 1815-го — 93 пары. Упоминания о большом количестве перчаток не случайны. При всей непритязательности быта Николай Павлович, по воспоминаниям его дочери Ольги Николаевны, «был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, когда переодевался. Единственная роскошь, которую он себе позволял, были шелковые носки, к которым он привык с детства».

В то же время его взгляды и привычки формировались под влиянием Отечественной войны 1812 года и последующих заграничных походов русской армии, событий, которые придали военному мундиру новую притягательность в русском обществе. Николай Павлович любил Измайловский мундир и часто его носил. В парадном Измайловском мундире с орденской лентой встретил он и день 14 декабря 1825 года. Когда в 1834 году для Александры Федоровны втайне от нее была построена в качестве подарка-сюрприза Никольская изба, то хозяйку домика встретил на пороге сторож-инвалид в форме Измайловского полка. Только присмотревшись, Александра Федоровна узнала в нем своего венценосного супруга. Великая княжна Ольга Николаевна вспоминала: «Его любимой одеждой был военный мундир без эполет, протертый на локтях от работы за письменным столом. Когда по вечерам он приходил к Мама, он кутался в старую военную шинель, которая была на нем еще в Варшаве и которой он до конца своих дней покрывал ноги». В источниках сохранились свидетельства и ношения великим князем Николаем Павловичем мундира Северского конно-егерского полка, шефом которого он стал в начале 1816 года. Именно в нем он появился перед окружающими после первой свадебной ночи.

Став императором, Николай Павлович воспользовался своим правом ношения мундиров всех полков и надевал их в зависимости от обстоятельств, иногда довольно часто меняя. Вероятно, в связи с изготовлением новых мундиров после вступления на престол такими значительными оказались гардеробные суммы Николая I в 1826 году. Так, портному Акулову было выплачено тогда 10 507 рублей 50 копеек, перчаточному мастеру Битнеру — 1610 рублей, ему же за эполеты — 1640 рублей, султанному мастеру Зонову — 100 рублей, шляпному мастеру в Варшаве Нейману — 35 червонцев (в переводе по тогдашнему курсу 416 рублей 50 копеек). Для сравнения: в 1850 году портному Ильину было выплачено 165 рублей; в 1851 году фуражечному мастеру Можайскому — 8 рублей, портному Богданову — 129 рублей 40 копеек, портному Гильке — 38 рублей, перчаточному мастеру Френцелю — 36 рублей 88 копеек. Суммы явно несопоставимые с 1826 годом, когда за изготовленные и приобретенные вещи были выплачены 21 381 рубль.

Довольно часто Николай Павлович появлялся в кавалергардском и казачьем мундирах. Последний мундир особенно охотно император надевал на маскарадах, естественно, не закрывая лицо маской, поскольку офицерам это было запрещено. В этих случаях, как, например, на маскарадах в 1849 и 1852 годах, он мог надеть и просто казачий кафтан и шапку. После смерти императора его лейб-гвардии казачий и лейб-гвардии финляндский стрелковый мундиры хранились в специальной витрине портретной галереи Зимнего дворца. В мундире сапера изображен Николай I на одной из картин из фондов Государственного Русского музея. Иногда Николай Павлович предпочитал общий генеральский мундир с Андреевской лентой. Вообще же, как свидетельствуют мемуаристы, в частности граф Рейзет (Резэ), Николай I «берег свое платье и не любил делать нового». Военная шинель или плащ заменяли ему халат во время болезни. В простой офицерской шинели прогуливался он по улицам Петербурга. У Николая Павловича хранились также прусские и австрийские мундиры. После назначения 5 (17) апреля 1817 года шефом 3-го (с 1819 года порядковый номер изменился на 6-й) Бранденбургского кирасирского полка он пополнил свой гардероб мундиром этого полка. Именно в нем он был запечатлен на страницах истории полка, изданной в Берлине в 1842 году, а также на картине Ф. Крюгера, изображающей великого князя на параде в 1824 году на берлинской Унтер ден Линден во главе этого полка. О том, что Николай Павлович любил носить блестящие прусские мундиры, упоминает и его биограф Поль Лакруа. Не обидели Николая Павловича и австрийцы. В 1835 году во время смотра австрийской армии его восхищение вызвали умелые и четкие маневры Уланского полка, и австрийский император назначил его шефом улан. Николай Павлович тотчас пожелал иметь мундир этого полка и уже на следующий день командовал своими уланами на новом смотре. После участия российских войск в подавлении венгерской революции в 1849 году Николаю I был пожалован чин австрийского фельдмаршала, и у него появился австрийский фельдмаршальский мундир. В том же году в кабинетных суммах российского императора были отмечены деньги, выплаченные магазину по счету за полный кирасирский мундир из Вены (56 рублей 24 копейки).

До 1825 года, писал А. И. Герцен, «все, кто носил штатское платье, признавали превосходство эполет…». Однако уже после 1825 года, по его мнению, «офицеры упали в глазах общества, победил фрак — мундиры преобладали лишь в провинциальных городишках, да при дворе — этой первой гауптвахте империи». Николаю Павловичу ни до, ни после 1825 года такая мысль просто не пришла бы в голову или показалась бы кощунственной. Исключительными можно назвать случаи, когда, преодолевая себя, Николай Павлович все же был вынужден появляться в гражданском платье. Так было в 1828 году, когда во время Русско-турецкой войны при переходе из Варны в Одессу морская буря чуть не прибила корабль к турецкому берегу. По словам Дениса Давыдова, «государь, не желая быть узнанным, переоделся в партикулярное платье». При посещении инкогнито Вены в 1835 году во время прогулки по магазинам, чтобы купить подарки семье, он был в простом сюртуке, или, по свидетельству А. X. Бенкендорфа (скорее всего ошибочному), — во фраке. Этот редкий случай запечатлелся в памяти современников и позже послужил для А. Н. Бенуа сюжетом рисунка «Император Николай I выезжает в фиакре из посольства в Вене в 1835 г.». Во время посещения (также инкогнито) Дрезденской галереи в 1845 году, по свидетельству случайно оказавшегося рядом профессора Геннеля, император выглядел следующим образом: «Одет был господин с изысканной элегантностью, но без малейшего намека на франтовство. На нем был синий, открытый спереди короткий сюртук, темно-коричневый шелковый жилет с вышитыми на нем цветочками и серые брюки; на голове имел он цилиндр, что увеличивало высокий его рост. В правой руке держал незнакомец тоненькую тросточку с серебряным набалдашником, а левая, одетая в перчатку, сжимала снятую с правой руки». Известно также, что во время пребывания императора в Риме в декабре 1845 года, по рассказам графа Ф. П. Толстого, на нем был «партикулярный сюртук», а на улице он накинул «сероватый плащ». Все известные случаи такого рода относятся к пребыванию императора за границей. Но даже тогда, когда этого требовал этикет, Николай Павлович, по возможности, старался избегать неприятного для него расставания с мундиром. Во время официального визита в Англию в 1844 году Николай I попросил разрешения присутствовать на обеде не во фраке, а в мундире, с которым «он до того сроднился, что расставаться с ним ему также неприятно, как если б с него содрали кожу».

Об отношении Николая I к партикулярной одежде свидетельствует случай, о котором И. С. Тургенев рассказывал в Лондоне А. И. Герцену. Присутствовавшая при разговоре Н. А. Тучкова-Огарева вспоминала: «Всем известно, что Николай Павлович предпочитал штатской службе военную службу; особенно терпеть не мог, чтоб оставляли военную службу для штатской. Как-то случилось, что граф Т… оставил службу и взял отставку. Кажется, год спустя, находясь в Петербурге, Т… был приглашен к коротким знакомым на раут, куда и отправился в простом пиджаке. На его беду совершенно неожиданно явился туда и Николай Павлович. Он прохаживался по залам; его высокий рост позволял ему различить всех и в густой толпе. Заметив Т…, который тоже был высокого роста, Николай Павлович направился в его сторону… и стал всматриваться в его костюм. "Vous — Ah! Mon sher T. (Ax, мой дорогой Т. — Л. В.). Как Вы разоделись! Как это называется?" — "Peatjack, votre majeste (пиджак, Ваше Величество)". — "Как?" — переспросил Николай Павлович. "Peatjack, votre majeste", — повторил Т… с сильным сердцебиением. "Недурно, но какая разница с военным мундиром"». Еще несколько раз Николай Павлович переспрашивал графа, делая вид, что забывает название пиджака, пока граф не спрятался за колонну, а затем и вовсе ретировался с раута.

А вот насмешек над военным мундиром Николай Павлович не признавал даже в театральных постановках. Однажды один из его любимых артистов А. М. Максимов спросил императора: «Можно ли на сцене надевать настоящую военную форму?» Государь ответил: «Если ты играешь честного офицера, то можно; представляя же человека порочного, ты порочишь и мундир, и тогда этого нельзя!» Однажды А. М. Максимов в водевиле «Путаница» все-таки надел мундир офицера лейб-гвардии Конно-пионерного полка, так что в антракте в закулисной полутьме Николай I принял его за настоящего офицера и долго всматривался, пытаясь узнать, пока не понял свою ошибку: «Фу, братец, я тебя совсем не узнал в этом мундире». Недовольство Николая Павловича вызвало осмеяние в одном из произведений, опубликованных в журнале «Сын Отечества» в 1842 году, фельдъегеря. Цензор А. В. Никитенко, пропустивший этот эпизод, несмотря на протекцию А. X. Бенкендорфа, был отправлен на одну ночь на гауптвахту, так как насмешкам подвергся государственный служащий, исполняющий различные поручения императора. Весной 1854 года морской агент в Лондоне И. А. Шестаков прибыл в Петербург со срочной и конфиденциальной информацией, особенно важной в связи с тем, что Англия готовилась вступить в войну с Россией. Однако первым делом, как вспоминал сам И. А. Шестаков, он направился к канцлеру К. В. Нессельроде, чтобы предстать перед Николаем I по полной форме: «В Англии был со мною один мундир. И зная, что никакие причины не извинят военного, дерзающего ехать по России в общечеловеческом платье, я сшил себе у Пуле, что он считал военным сюртуком, но нигде не мог достать иных пуговиц кроме английских. Если б я предстал перед Николаем Павловичем в сюртуке пулевского покроя, привезенное мною нерадостное известие показалось бы еще неприятнее, а война с англичанами началась бы, без сомнения, поручением коменданту взять в полон обангличаненного вестника».

Малейшее нарушение формы одежды или ошибка «в исполнении приема» не ускользали от строгого взора императора. Служивший одно время поэт А. А. Фет передает случай, о котором рассказывали в гвардии. Когда цесаревич Александр Николаевич показал отцу одну из первых фотографий, запечатлевших парад на Марсовом поле, которым сам же командовал, государь первым делом обратил внимание на солдата, поправлявшего сбитый кивер, что во время смотра осталось незамеченным. «Посмотрите, Ваше Высочество, — сказал он, обращаясь к наследнику, — что у Вас делается, когда меня встречают». Впрочем, в отличие от своего младшего брата Михаила Павловича, он мог все же проявить и сочувствие. Так, при встрече в 1852 году на Мариинской площади с больным водянкой гвардейским поручиком, оказавшимся в незастегнутом сюртуке и без сабли, государь посмотрел только в молящие о пощаде глаза офицера и молча прошел мимо. Дело осталось без последствий, хотя в таких случаях нарушителя обычно ожидал перевод из гвардии в армию тем же чином.

В 1833 году император выступил инициатором изучения истории военной униформы. В связи с этим составлялись описания и зарисовки одежды, снаряжения и вооружения российских войск со времен создания регулярной армии. Особой отраслью прикладного искусства, находившейся под личным покровительством императора, стало изготовление из алебастра или папье-маше небольших фигурок с изображением рядового и офицерского состава различных пехотных и кавалерийских частей; над ними в течение долгого времени работал глухонемой художник Владимир Королев. Счета за его работу сохранились в архивных документах с 1849 года, он продолжал выполнять задания и в начале царствования Александра II. Отдельные модели выполнялись также в гипсе и бронзе. Как в Петербурге, так и в Царском Селе, полки кабинетов Николая Павловича в Зимнем дворце занимали эти многочисленные фигурки, выполнявшие роль наглядных пособий.

При Николае I продолжалась работа по усовершенствованию и унификации гражданских мундиров. Накануне его воцарения уже существовали гражданские мундиры одинакового покроя. Они были однобортные со стоячим воротником и вырезом спереди юбки наподобие фрака, отличающиеся цветом: красные у сенаторов, темно-синие у чиновников Министерства просвещения и Ведомства путей сообщения, некоторых других и темно-зеленые у большинства служащих. Считая, что гражданским мундирам «недостает единообразия», Николай Павлович обратил на них внимание уже в начале царствования. 14 января 1826 года были утверждены мундиры для чиновников Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 29 апреля того же года — для председателя и членов Государственного совета (в связи с предстоящей коронацией), а 7 ноября 1827 года — для чинов Государственной канцелярии. Генеральная же реформа гражданских мундиров была проведена 27 февраля 1834 года. Все мундиры были сведены в единую систему с общим порядком обозначения рангов должностей. Вскоре, 5 марта 1834 года, был обнародован указ о «перемене формы» в министерствах. Предусматривались парадная, праздничная, обыкновенная, будничная, особая, дорожная и летняя формы одежды. Реакция современников была различной. Сенатор П. Г. Дивов, отмечая изменение формы одежды сенаторов (по сравнению с формой 1801 года), писал: «Сенату вместо красного цвета присвоен зеленый, по-прежнему с бархатным обшлагом; оставлен прежний мундир, но к нему добавлены ботфорты со шпорами в некоторых случаях. Вид получается довольно смешной».

Еще раньше произошли изменения при дворе. Уже в 1826 году все придворные чины получили темно-зеленый мундирный фрак с черным бархатным отложным воротничком, а указы от 11 марта 1831 года и 27 февраля 1834 года ввели новые фасоны придворных мундиров, которые оказались наиболее долговечными и просуществовали вплоть до 1917 года. Они напоминали гражданские мундиры, изготавливались из темно-зеленого сукна и имели красные суконные стоячие воротники и обшлага, отличаясь более роскошным шитьем с бранденбурами (вышитыми золотом ниспадающими кистями). Последним указом было добавлено шитье вокруг воротника. Парадные мундиры должны были носиться с белыми штанами до колен (кюлотами), белыми чулками и башмаками с пряжками или белыми брюками с золотыми лампасами. Мундирный фрак носили с черными брюками. Мундир камер-юнкера от камергерского ничем, кроме золотого камергерского ключа, не отличался. Для известного с 1762 года столь вожделенного для многих камергерского ключа в октябре 1833 года был утвержден единый образец. Камергерский ключ носили на бедре с правой стороны: в обычные дни золотой, в парадном варианте — с бриллиантами. В каждом конкретном случае следовало предписание, в какой форме являться на официальное мероприятие, что фиксировалось и в камер-фурьерских журналах. На балы кавалеры обычно приглашались не в мундирах, а в мундирных фраках. Когда А. С. Пушкин был назначен камер-юнкером (7 января 1834 года), то на первый бал в январе 1834 года в Аничковом дворце он прибыл в камер-юнкерском мундире. Узнав, что гости во «фраках» (мундирных фраках), он оставил на балу супругу и, переодевшись дома в штатское, демонстративно отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Император «был недоволен, — отметил поэт 26 января, — и несколько раз принимался говорить обо мне». На Масленице А. С. Пушкин уже танцевал мазурку на утреннем балу в Зимнем дворце. Особенной радости ему это не доставляло. Тем более что с соблюдением формы одежды камер-юнкеру явно не везло. Описывая бал в Аничковом дворце в декабре 1834 года, поэт подробно рассказывает, как он прибыл не в круглой, а в треугольной шляпе с плюмажем: «Г[раф] Бобр[инский], заметя мою… треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели. Вообще бал мне понравился.

Г[осуда]рь очень прост в своем обращении, совершенно по домашнему».

Между прочим, особым указом от 27 февраля 1834 года устанавливался особый дамский наряд, традиции которого восходили еще ко временам Екатерины II. Это были платья, напоминающие русский национальный наряд, которому и раньше старались подражать в парадной обстановке. Так, еще до указа в «русском платье» были придворные дамы во время бракосочетания Николая Павловича и Александры Федоровны или на балу в Москве в октябре 1831 года. По указу 1834 года наряд состоял из бархатного «верхнего платья» с откидными рукавами и со шлейфом, разрез спереди открывал юбку из белой материи. По «хвосту и борту» платья шло золотое шитье, такое же, как на парадных мундирах придворного ведомства. Замужние дамы должны были иметь повойник или кокошник, а девицы — «повязку» любого цвета с белой вуалью. Как отмечала А. Ф. Тютчева, «в дни больших праздников и особых торжеств богослужение отправлялось в большой церкви Зимнего дворца: в таких случаях мужчины были в парадной форме, при орденах, а дамы — в придворных костюмах, т. е. повойниках и сарафанах с треном (шлейфом. — Л. В.), расшитым золотом, производивших очень величественное впечатление». В таком стилизованном под русский костюме Александра Федоровна была на балу в Смольном 30 августа 1834 года. Как пишет смолянка В. Т. Быкова, «на императрице сверх белого атласного платья, украшенного золотом, была накинута мантия голубого бархата с длинным шлейфом». На великих княжнах поверх таких же платьев были розовые мантии, на головах — повязки и вуали. Александра Федоровна «была прекрасна в русском наряде». «Как хороша народная одежда, — восклицает восторженная смолянка. — Сколько поэзии!.. Спасибо государю: он ввел при дворе русские платья. Авось и русский язык войдет в употребление». Но не все одобряли новшество. Еще с осени по Петербургу ходили слухи о предстоящих новых тратах на дамские придворные платья. В дневнике от 27 ноября 1833 года А. С. Пушкин записал: «Осуждают очень дамские мундиры — бархатные, шитые золотом — особенно в настоящее время, бедное и бедственное». А под 20 декабря отметил «шум о дамских мундирах, — к 6-му мало будет готовых. Позволено явиться в прежних русских платьях».

Модифицированное «русское платье», которому так охотно следовали императрица с дочерьми, стало неотъемлемым атрибутом всех придворных торжеств. Впрочем, женская половина императорской семьи не была чужда и любимых Николаем Павловичем военных мундиров, точнее мундирных платьев: Александра Федоровна считалась шефом Кавалергардского полка, Александра Николаевна — лейб-гвардии Гусарского. На любимом портрете покойной дочери Александры Николаевны в кабинете Николая I она была изображена в мундире подшефного полка. Новогодним подарком к 1845 году для Ольги Николаевны стало назначение ее шефом 3-го гусарского Елисаветградского полка. Она была рада, но с большим трудом отстояла право вместо расшитых генеральских чакчир ограничиться вышивкой на верховой юбке. Николай Павлович был рассержен на дочь — в первый раз в жизни. Такого рода факты дали основание одному современному историку (вслед за польским мемуаристом) заметить, что «Николай даже женскую прелесть без мундира не воспринимал». Во всяком случае, в представлении Николая Павловича, мундирное платье женской красоте не вредило.

Для студентов также была введена форма — золотые шитые петлицы на воротничках, треугольные шляпы и шпаги без темляков. Вскоре после того, как Петербургский университет в 1838 году был переведен со Звенигородской улицы в здание Двенадцати коллегий, Николай I посетил его, проверяя, между прочим, все ли студенты со шпагами, так как казеннокоштные студенты их обычно не носили. Когда государь вошел в аудиторию, студенты встали, но не ответили на привычное армейское обращение: «Здорово, ребята!» Будучи не в духе, Николай Павлович отправился назад пешком по наплавному Исаакиевскому мосту и здесь неожиданно встретил нескольких студентов в расстегнутых сюртуках, без шпаг; к тому же они еще и не отдали ему честь. (По существующему порядку студенты обязаны были отдавать честь лицам императорской фамилии и генералам.) Николай Павлович остановил их и спросил: «Вы меня не знаете?» Студенты ответили: «Не знаем, Ваше превосходительство». Как вспоминает В. Б. Бланк, студенты были отправлены на Адмиралтейскую гауптвахту с приказанием доложить, что император велел посадить их под арест. Впрочем, через полчаса подъехала фельдъегерская тройка, и провинившиеся были доставлены в Зимний дворец, где их угостили «отличным обедом с вином». В момент подачи шампанского появился Николай I с бокалом в руке и сказал: «Господа, теперь, когда Вы ели хлеб-соль русского государя, то, вероятно, при встрече узнаете его». После этого он выпил за здоровье университета. Один из студентов, Оже де Ранкур, добавляет, что император сказал еще: «Ежели я сравнял Вас с офицерами, то и требую от Вас того же чинопочитания».

Не любил Николай Павлович и очков, считая их признаком вольнодумства и неблагонадежности. Собственно, очки были запрещены при дворе и в предшествующее царствование. Александр Павлович и Мария Федоровна, будучи близорукими, пользовались лорнетами. Николай I также не признавал очков, и редко кто по медицинским показаниям, как, например, генерал от инфантерии и генерал-адъютант «из числа аккуратных немцев» А. И. Нейдгардт, осмеливался носить их. Когда в 1842 году император посетил Харьковский университет, ему бросился в глаза студент в очках, которым оказался упомянутый Оже де Ранкур. На грозный вопрос государя: «Зачем Вам очки?» — студент не растерялся и бойко ответил: «Без очков я не имел бы счастья лицезреть Ваше Величество». Николай Павлович прошел мимо, и случай остался без последствий.

Своих сыновей император приучал к мундиру с детства. Так, 10 июня 1830 года он писал из Варшавы воспитателю своего тринадцатилетнего наследника К. К. Мердеру: «К приезду нашему вели изготовить Саше кавалергардскую форму, но постарайся, чтоб хорошо его одели, жене сделаем сюрприз и 1 июля пропарадируем с разводом». У наследника имелись также гусарский, павловский и казачий мундиры. Вступив на престол, Александр II начал свое царствование с изменения униформы как гражданской, так и военной. Подвергся модернизации гражданский мундир: мундир «французского образца» с вырезом юбки спереди был заменен полукафтаном с полной юбкой. Как отмечали современники, в начале царствования на улицах Петербурга нередко можно было встретить офицеров одного и того же полка, по-разному экипированных. Офицеры не поспевали за указами об изменении формы одежды. «Крючок» от мундира Николая I «зацепил» и его сыновей…