НИКОЛАЙ I.

«Вселять в них и доверие к родителям, а не страх»: Отец и дети.

В обществе детей грозный император, казалось, преображался. Современники единодушно свидетельствуют о его любви к детям: как к своим собственным детям и внукам, так и к детям вообще. «Нежным отцом» называл Николая I граф В. А. Соллогуб и «редким отцом семейства» — неизвестный мемуарист, описавший встречу императора с семьей шведского короля в 1838 году. А семейная идиллия в изображении М. П. Фредерике в свое время вызвала раздражение историка М. Н. Покровского. «Самое светлое воспоминание детства… — писала мемуаристка, — когда я присутствовала на утреннем завтраке членов августейшей семьи. Все они собирались каждый день к августейшей матери пить кофе. Что это была за картина. Боже мой! Во-первых, три красавицы великие княжны Мария, Ольга и Александра Николаевны, прелестные, полные обаяния, всякая в своем роде. Потом великие князья — один лучше другого… Тут император Николай Павлович был самый нежный отец семейства, веселый, шутливый, забывающий все серьезное, чтоб провести спокойный часок среди своей возлюбленной супруги, детей, а позже внуков. Император отличался своей любовью и почтением к жене и был самый нежный отец». У красивых родителей были красивые дети. Вот впечатления двух современников 1831 и 1843 годов. Лето 1831 года М. Ф. Каменская проводила вместе с родителями в Царском Селе: «Помню, что тогда излюбленная прогулка наша была — ходить смотреть, как играли царские дети на зеленом лугу против Александровского дворца. Помню, что всякий вечер на круглой дорожке около луга густою толпою устанавливались царскосельские жители; всякому лестно было полюбоваться на эту живую семейную картину русского царя. И мы каждый вечер стояли в этой толпе и жадными глазами следили за каждым движением государя Николая Павловича, императрицы Александры Федоровны и их красавцев-детей. Наследнику Александру Николаевичу было тогда лет двенадцать; он был ловкий статный мальчик, всегда окруженный избранными ему товарищами… За наследником шли три сестры его: Мария, Ольга и Александра Николаевны, и так лесенкой доходили до Константина Николаевича, тогда еще маленького, хорошенького карапузика, с которым, не стесняясь зрителями, воевала нянька его, англичанка Мими…» Прошло 12 лет, дочери подросли, а Мария Николаевна вышла замуж. Москвич М. Д. Бутурлин, приехавший в Петербург, случайно оказался вместе с императорской семьей на выступлении итальянских певцов в конце зимы 1843 года в зале Дворянского собрания. Лет через 30 он вспоминал: «…Поистине скажу, что мнилось, какие-то идеальные типы, доступные только художнику, пронеслись перед моими глазами. За величавыми фигурами венценосной четы… мелькнули в расстоянии какого-то аршина от меня все три царские дочери, из коих Ольга и Александра Николаевны казались созданиями не от мира сего, особливо вторая… Что до великой княжны Ольги Николаевны, то бюст ее мог присниться одному лишь ваятелю древнегреческого искусства… Великая княгиня Мария Николаевна, хотя не безусловная красавица, не портила, однако же, ничем состава этой прелестной тройственности. Оттенялась великая княгиня цесаревна (нынешняя императрица), к которой природа не была чересчур щедра; да к тому же на лице ее виднелись пятна».

Когда М. Д. Бутурлин встретил дочерей Николая Павловича, Александра Николаевна уже готовилась к свадьбе с принцем Фридрихом Вильгельмом Кассельским; эта свадьба состоялась 16(28) января 1844 года. А 29 июня 1843 года великая княжна сделала последние записи в своей записной книжке: «Кончаю этот дневник и странно, что в то же время оканчиваю и мое девическое существование. Это молодое существование было очень прекрасно и очень счастливо. Я не знала горя. Бог и любящие меня люди помогли мне запастись нужным для моей будущности. Она раскрывается теперь передо мною, как заря прекрасного дня…» Ей оставалось жить совсем недолго: 29 июля (10 августа) 1844 года, разрешившись от бремени шестимесячным сыном, она вскоре умрет (так же как и младенец). Память об этом трагическом событии омрачит жизнь царской семьи. Современники считали, что Николай Павлович переменился после этого характером, что отразилось и на его правлении.

Взгляды Николая Павловича на воспитание детей нашли отражение в уже упоминавшемся разговоре с королевой Викторией во время его визита в Англию в 1844 году. В своем дневнике английская королева отметила, что мысли императора ее удивили. «Им следует внушать, — говорил он, — чувства возможно большего почтения, но в то же время вселять в них и доверие к родителям, а не страх…» Комментируя эти высказывания, историк С. С. Татищев писал, что «не без удивления услыхала ее величество из уст русского самодержца выражение его глубокого убеждения, что в настоящее время члены царственных домов должны стремиться стать достойными своего высокого положения, чтобы помирить с ним народное чувство».

Такими достойными своего положения хотел видеть Николай Павлович своих детей. И Ольга Николаевна, и ее старшая сестра Мария Николаевна признавали то фундаментальное влияние, которое оказал их отец на становление их личностей. По воспоминаниям Ольги Николаевны, дети воспитывались в строгости, но, с другой стороны, им предоставлялось и много свободы. Дети в любое время года гуляли на свежем воздухе, а когда летом 1828 года отец подарил им островок на озере в Петергофе, то в играх они возвели там из кирпича целый дом из четырех комнат. На кухне готовили обеды. Под присмотром матроса учились гребле. Без перчаток и шляпок девочки бегали по парку «Александрии». Свободы вполне хватало для того, чтобы играть на своих детских площадках, прыгать через веревку и заборы, лазать по веревочным лестницам трапеций. После обеда на так называемой «Молочной ферме» дети бежали на сеновал, где играли в прятки, обращаясь к своим сверстникам на «ты». Когда Николаю Павловичу пожаловались на слишком вольное поведение девочек, он сказал: «Предоставьте детям забавы их возраста, достаточно рано им придется научиться обособленности от всех остальных».

Детей не баловали конфетами или мороженым. Для гардероба девочкам до их пятнадцатилетия выделялось по 300 рублей в год ассигнациями; недостающее добавлялось в виде подарков на Рождество и в дни рождений. Регламентировалось число ламп и свечей для освещения: ведь великих княжон готовили в невесты в небогатые германские княжества. Участвуя в придворной жизни, они с детских лет приучались к этикету. С одиннадцати лет на торжественных церемониях они уже носили русское придворное платье из бархата (без трена). Однажды на крестины Константина девочкам надели платья-декольте, белые туфли и екатерининские ленты через плечо. Увидев дочек, Николай Павлович еще издали воскликнул: «Что за обезьяны?! Сейчас же снять ленты и прочие украшения!» В конце концов девочкам оставили только по нитке жемчуга.

Всеобщей любимицей в детстве была Мария Николаевна. Она любила, когда часовые отдавали ей честь, и летом в Царском Селе повадилась бегать к часовому на посту с апельсином в руке, чтобы, сделав книксен, сказать солдату: «Миленький солдат, сделайте мне честь, я Вам подарю апельсин». Естественно, солдат отдавал ей честь, но когда Николай Павлович об этом узнал, то всем часовым было строго приказано отдавать честь великой княжне только тогда, когда она выходит или выезжает из дворца в сопровождении воспитательницы или членов царской фамилии.

А вот внучек император баловал. В дневнике А. Ф. Тютчевой под 14 декабря 1854 года отмечен такой эпизод: «Сегодня вечером я была у маленькой великой княжны. Она резвилась с своими братьями и с левреткой и была очень мила. Император пришел кормить ее супом, как он это делает почти каждый вечер…».

Под Новый год Николай Павлович подходил к постели каждого из семи детей и благословлял их. Когда Ольга хотела поблагодарить его за заботу о ней во время болезни, он сказал: «Не благодари меня, то, что я чувствую, естественно; когда у тебя самой будут дети, ты поймешь меня». В связи с серебряной свадьбой в 1842 году Николай Павлович подарил всем дочерям по браслету из синей эмали со словом «honheur» (счастье); эти браслеты были украшены цветными камнями, отделявшимися друг от друга жемчужинами. «Такова жизнь, — сказал он, — радость вперемежку со слезами. Эти браслеты вы должны носить на семейных торжествах». Тогда никто не мог предполагать, что скоротечная чахотка Александры Николаевны приведет ее в 1844 году к преждевременным родам и смерти. Ее тело перевезли в Петропавловскую крепость; гроб верхом сопровождали ее овдовевший муж Фриц, братья и Николай Павлович, который старался убежать от горя, энергично занимаясь делами. После смерти любимой дочери он стал избегать траурных церемоний, отказывался от черного цвета и не выносил слез. В комнате, где умерла Александра Николаевна, повесили икону святой царицы Александры. Николай Павлович сразу постарел.

О бытовой стороне жизни сыновей Николая Павловича известно из различных источников. Позднее М. А. Корф так написал о младших из них: «Великие князья Николай и Михаил Николаевичи были воспитаны и ведены, как и все дети императора, в самой патриархальной простоте. Половина их в Зимнем дворце, в конце известного большого коридора возле самой Ротонды подле Малой дворцовой церкви, состояла, кроме маленькой передней, всего из трех комнат: залы, которая была вместе бильардною, гостиною и даже столовою (для завтраков, потому что обедали все великие князья вместе с августейшими своими родителями); спальни, где стояли почти рядом, имея какую-нибудь сажень между собою головами к стене, две низенькие походные кровати… наконец, учебной, где вдоль стен размещена была библиотека. Большой залою, примыкающей к учебной и посреди которой стояла огромная модель корабля, они располагали только в случае чрезвычайных и более многочисленных приемов». Описание достаточно точное. На плане «среднего этажа» Зимнего дворца последовательно отмечены: «дежурная» (у М. А. Корфа названа «передней»), «столовая», «почивальня», «учебная» и «корабельная». «Модель корабля», о которой упоминает М. А. Корф, на самом деле представляла собой настоящую учебную яхту в натуральную величину, сооруженную осенью 1839 года генерал-интендантским департаментом Управления флота Морского министерства. Она по частям была внесена в предназначенное для нее помещение и вновь собрана. Кроме этой яхты, имелось множество небольших моделей кораблей. Как известно, своего второго сына Константина Николаевича император предназначал к военно-морской деятельности и соответственно воспитывал. Жилые комнаты детей были вполне доступны для гостей. Как мы уже знаем, во время посещения смолянками Зимнего дворца цесаревич Александр Николаевич провел по ним девочек; в рекреационной (то есть комнате для отдыха и игр) великие княжны даже взбежали на деревянную горку и скатились по ней.

Жилые помещения для детей были устроены на первом этаже дворца. «Наши спальни были низкими, — вспоминала Ольга Николаевна, — моя рабочая комната, с четырьмя окнами, была очень большой и не слишком теплой; я предпочитала ей библиотеку, где стояли мои шкафы и мой рояль. Мой рабочий стол стоял между двумя колоннами, очень укромно и приятно».

Менее точны воспоминания М. А. Корфа о жизни семьи Николая Павловича в Петергофе, записанные им на основании рассказов великого князя Константина Николаевича, с которым осенью 1850 года он частенько возвращался в Петербург по железной дороге: «Говоря о том, что он и супруга его предпочитают в Павловске Константиновский дворец Большому уже и потому, что первый не так велик, великий князь прибавлял: "Мы привыкли к тесноте еще с детства; в Александрии Саша жил в конюшне, младшие братья — на гауптвахте, а я — почти в подвале. Вообще по образу полученного нами воспитания нам не приучаться к лишениям"». На рукописи воспоминаний М. А. Корфа император Александр II позднее заметил: «Я не знаю, откуда он это взял. Я никогда не жил в конюшне, а на Ферме, куда я переехал из так называемого Котега (транскрипция Александра II. — Л. В.) в 1831 году. Мои комнаты занял тогда Константин Николаевич. Впоследствии он занял особый домик внизу у выезда из Знаменского; младшие братья жили сначала также в самом Котеге, в моих же комнатах, а с 1843 г. — в здании подле, где прежде помещалась кухня и где они оставались до их свадьбы». Посетившая Петергоф в 1846 году леди Г. Блумфильд также отметила, что великие князья Николай и Михаил Николаевичи жили «в другом маленьком коттедже, рядом с этим, и мы видели место, на котором они занимаются гимнастикой». О помещениях великих князей в Царском Селе и Зимнем дворце Ф. П. Литке писал В. А. Жуковскому из Петербурга 3 декабря 1842 года: «…И наша учебная (в Царек. С.) не трогалась еще с места, где процветала 10 лет. На бывшей половине государя-наследника поместились меньшие великие князья. И в городе мы теснимся по-старому».

Николай Павлович следил за поведением детей, начиная с самых малых лет, и поддерживал воспитателей в их разумных мерах воспитания чувства ответственности. Как-то в 1831 году Константин потерял свой кушак, и его англичанка Мими повязала его по рубашечке своим носовым платком. Свидетельница этой сцены писала: «…Маленький великий князь ревел во все горло и от стыда прятался головой ей в юбки… На тот неистовый крик подошел к ним государь, и когда узнал в чем дело, то дал сыну маленький подзатыльник и сказал: "Прекрасно, Мими! Прекрасно! Так ему и надо, пусть не теряет больше своих кушаков"». Другой раз Константин выдернул стул из-под собиравшегося сесть Ивана Матвеевича Толстого, который грузно рухнул на пол. Николай Павлович попросил встать Александру Федоровну. «Попросим прощения, — сказал он, — что так плохо воспитали нашего сына». Подросших сыновей вообще не баловали. Занятия начинались в 8 часов утра. Однажды М. А. Корф, приходивший к младшим сыновьям императора как лектор, почувствовал себя не очень здоровым и пожаловался на «лихорадочный озноб». «Советую вам, — сказал Михаил Николаевич, — напиться на ночь горячего чая и хорошенько укрыться шинелью». «Этот совет укрыться шинелью, — писал М. А. Корф, — содержал в себе целую историю их спартанского воспитания».

В период между маем и октябрем двор часто менял свое расположение, и великие князья зачастую оказывались где-нибудь на военных маневрах: в Гатчине, Ропше, Красном Селе и т. д. Тогда они разделяли все тяготы полевой жизни наравне с кадетами и питались вместе с ними (только ночевали отдельно). Один из бывших кадетов, вспоминая, как Николая и Михаила привозили в карете на отрядные учения и как тогда они ходили рядовыми во фронте 1-го кадетского корпуса, приводил следующий эпизод: «По окончании ученья государь повел нас с заднего плаца на штурм лагеря, направив колонну 1-го корпуса, в которой шли великие князья, в лагерный клоак, который они и перешли по пояс». Младшие сыновья повзрослели только к началу Крымской войны. После их возвращения 11 декабря 1854 года из поездки в Севастополь А. Ф. Тютчева дала им следующую характеристику: «Михаил очень скромен по отношению к себе; его брат Николай менее умен; в нем есть некоторое мальчишество, он немного вульгарен, но оба они добрые малые, полны сердечности и патриотизма. Это любимцы императрицы, которая оживает, глядя на них». Впоследствии великая княгиня Мария Николаевна (Ольга Николаевна была бездетна) в воспитании детей придерживалась тех же спартанских принципов, что и ее отец, считая обязательными для сыновей физическую подготовку и фрунтовую выучку.

Обычно Николай Павлович старался не отставать от кадетов. Приведем одну из зарисовок баронессы М. П. Фредерике, относящуюся к 30-м годам: «В те годы нас очень занимало и забавляло, когда летом кадеты штурмовали в Петергофе фонтан Самсон. Несколько рот кадет разных корпусов собирались на площадке внизу, у главного бассейна Самсона; по команде государя они должны были влезть на одну из каскад, текущих с террасы Большого дворца, по сильно бившей воде. Императрица находилась на вершине каскада, на террасе, и кадеты, которым первым удавалось взобраться на этот каскад, что было весьма нелегко, получали маленький приз из рук ее величества; призы эти состояли из разных вещиц, из собираемых камней, отделывавшихся на Петергофской гранильной фабрике… В конце штурма приходил наверх и государь, никогда не пропускавший окатить и себя водой из фонтана, чтобы не одни кадеты были вымочены в своей одежде. Он всегда старался давать собой пример».

С детских лет сыновья Николая Павловича приучались общаться со своими будущими подданными или подчиненными. В первый день Нового года наследник-цесаревич принимал обычно двух кадетов из каждого корпуса, а повзрослев, выполнял и более ответственные поручения. Так, во время известных бородинских маневров 1839 года Александр Николаевич по поручению императора делал смотр кадетским корпусам в мундире Бородинского полка, шефом которого был тогда назначен. Впрочем, все дети императорской семьи воспитывались в окружении своих сверстников, не исключая и самого Николая Павловича. Это были дети придворных или других лиц, проживающих при дворе. Вместе отмечались и праздники. Вот что вспоминает А. К. Анненкова (урожденная Мердер) о декабрьских праздниках 1831 года: «В сочельник, по издавна заведенным Ея Величества порядкам, в т. н. "Ротонде" Зимнего дворца была устроена елка. Около семи часов вечера цесаревич, великие княжны и князья, Виельгорский, Паткуль, дети баронессы Фредерике и мы, братья и сестры, с присущим детскому возрасту нетерпением, ожидали звона колокольчика и открытия дверей комнаты, где ожидало их зрелище освещенной сотнями огней елки. Когда собрались все приглашенные — был дан сигнал, и дети стремглав бросились вступить во владение приготовленными для них подарками. Через часа два все разошлись довольные и веселые с подарками в руках». Как свидетельствуют архивные документы, нехитрые подарки для этого случая приобретались в Английском магазине. Что касается елок, то Николай Павлович относился к ним отрицательно, считая, что они пожароопасны, но тем не менее каждый год радовал ими детей.

С детьми, даже самыми маленькими, Николай Павлович легко находил общий язык. Одним из его начинаний было создание Александровского сиротского корпуса, где перед поступлением в 1 — й кадетский корпус воспитывались дети в возрасте до десяти лет. Самых маленьких грудных детей с красными погончиками на плечах белых рубашонок вносили на смотр их мамки в кокошниках. Обычно это воинство представляла императору сама Александра Федоровна, которая, приложив руку к правому виску, деланно серьезно докладывала о состоянии вверенного ей корпуса. Николай Павлович иногда начинал всячески тормошить и дразнить свое игрушечное войско. Однажды, подзадоривая карапузиков-кадетов, он сказал им: «"Ну, какие Вы воины, когда у Вас командир баба и офицеры бабы! Вы просто девчонки, и верно все до одного трусишки страшные". — "Не плявда!" — пропищал один ребячий голосок из строя. — "То-то, не плявда! — передразнил его государь. — А что с тобою будет, коли я тебя, храбреца, посажу на пушку и прикажу выстрелить?" — "Не боюсь, стреляй!" — ответил задорный мальчуган». Кончилось тем, что кадетик действительно вскарабкался на небольшую пушчонку, стоявшую у парадного крыльца, и из нее произвели выстрел, во время которого лафет откатился немного назад. Мальчик не испугался и не упал. «"Молодец, молодец!" — крикнул царь, схватил маленького храбреца на руки и расцеловал…».

С воспитанниками различных военно-учебных заведений и кадетами Николай Павлович вел себя весьма непринужденно, позволяя и прощая им различные мелкие шалости. Так, в Гатчинском сиротском институте он позволял воспитанникам на руках сносить его в сани. Однажды, когда один из них на пари ущипнул его сзади, он только погрозил пальцем. Приезжая в Москву, государь по несколько раз посещал различные корпуса. Один из тогдашних кадетов вспоминал: «Николай Павлович производил на нас чарующее впечатление своим богатырским видом и своим ласковым и милостивым обхождением. Представьте себе царя, играющегося и забавляющегося с детьми: велит, бывало, снять умывальник, сядет в наш огромный таз и прикажет себя вытаскивать; дружно толпой приступали мы, хватая его за руки и за ноги, но так как работа оказывалась непосильной, то пускали в ход щекотку и щипки. — "Ну, не щипаться, мальчуганы!" — крикнет государь и начнет уступать, тогда, наконец, раскрасневшись, мы осиливали и вытаскивали его… — "Молодцы, дети! Ну, теперь проходи в ворота", — и, расставив ноги, пропускает под собой всех».

Последний номер, похоже, был коронным и в играх с собственными детьми. Сын художника-портретиста П. Ф. Соколова, со слов отца, рассказал о характерном эпизоде: «Когда работались портреты великих княжон Марии и Ольги Николаевны в весьма грациозной детской группе, отцу необходимо было иметь их платьица, чтобы заняться отделкой их на дому. Проезжая с женой на какой-то званый вечер мимо Зимнего дворца, он остановился, чтобы захватить их с собою. Знакомый со всеми входами и выходами дворца, отец направился прямо в детскую половину, где помещался гардероб. Каково же было его изумление, когда, отворив дверь в детскую, ему представилась следующая картина: посреди комнаты император Николай Павлович в сюртуке без эполет и мимо него торжественное шествие маленькой армии в различных пехотных и кавалерийских формах, с барабанами, свистульками, мал мала меньше, с комической важностью старающейся держать строй, чтобы заслужить одобрение своего командира. Увидев моего отца, император велел ему остаться смотреть, "какой у него развод". Эта маленькая комедия продолжалась довольно долго, пока, наконец, государь не закончил церемонии, расставив ноги и заставив весь отряд пройти под ними, как корабли проходили под колоссом Родосским. Мороз был большой, и мать чуть не замерзла, дожидаясь в карете возвращения мужа».

Памятуя о неудачном опыте своего воспитания и обучения, Николай Павлович большое внимание уделял подбору воспитателей и учителей для своих детей. И Александр II, и великая княгиня, будущая королева Вюртембергская Ольга Николаевна, на первое место ставили генерала Карла Карловича Мердера, прирожденного педагога. Собственно, именно он и возглавлял весь педагогический корпус. Со времени же его болезни (1833 год) выдвинулся официально назначенный на эту должность 5 мая 1834 года генерал Александр Александрович Кавелин, бывший адъютант (с 1818) великого князя Николая Павловича, директор Пажеского корпуса, впоследствии петербургский генерал-губернатор и генерал от инфантерии. Поэт В. А. Жуковский, о котором обычно вспоминают в первую очередь, был лишь преподавателем русской словесности, «исполняя необременительные обязанности инспектора классов». Он прививал уважение к личности, воспитывал христианскую любовь к ближнему. Ольга Николаевна, как и ее мать, уважала поэта, но в то же время скептически относилась к его педагогическим способностям: «Я склонна признать за ним красоту чистой души, воображение поэта, человеколюбивые чувства и трогательную веру. Но в детях он ничего не понимал». Ученики побаивались В. А. Жуковского.

Всеобщую историю преподавал женевец «мосье» Жилль, активно использовавший наглядный метод обучения и научивший детей конспектированию. С помощью литографий он пробуждал интерес к другим странам. Преподавателем русской истории был Тимаев, инспектор классов в Смольном, педант, строгий учитель и экзаменатор; русского языка — П. А. Плетнев. Именно В. А. Жуковский и П. А. Плетнев познакомили воспитанников с произведениями А. С. Пушкина. Августейшие ученики изучали также английский и немецкий языки, арифметику, посещали танцклассы, разучивая непременные менуэты, гавот и контрдансы. В определенные дни недели в библиотеке наследника актеры французского театра читали в подлиннике произведения французских классиков, в особенности Мольера. Рисование преподавал художник-баталист А. И. Зауервейд. К живописи особенную склонность проявляла Мария Николаевна, которая дополнительно брала уроки у А. Г. Ухтомского, что позволило ей стать просвещенной любительницей произведений искусства, президентом Академии художеств.

В общеобразовательную программу наследника-цесаревича вошло и посещение в 1835 году Калинкинской больницы, где по поручению Николая Павловича ему показали самых тяжелых больных сифилисом. Вид их произвел на Александра Николаевича столь страшное впечатление, что он, «побледнев, нашелся вынужденным поспешно выйти, присесть в другой комнате и спросить стакан воды». Совершеннолетие цесаревича Александра Николаевича в 1834 году было обставлено торжественно. «Праздник совершеннолетия совершился, — писал А. С. Пушкин. — …Это было вместе торжество государственное и семейственное. Великий] кн[язь] был чрезвычайно тронут. Присягу произнес он твердым и веселым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться — и залился слезами. Государь и государыня плакали также, — наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб и в очи и в щеки — и потом подвел сына к императрице. Все трое обнялись в слезах». От наследника скрыли, что незадолго до этого из Италии пришло известие о кончине его любимого воспитателя К. К. Мердера.

В 1837 году Александр Николаевич совершил большое ознакомительное путешествие по России. На следующий год родителям пришлось всерьез обеспокоиться за судьбу наследника в связи с его романом с фрейлиной Ольгой Калиновской (в первом браке Плаутина, во втором — Огинская). Александра Николаевича отправили в Европу в образовательное путешествие, но после возвращения весной 1840 года, по свидетельству сестры, «его любовь к Ольге Калиновской снова разгорелась жарким пламенем». «Он доверился, — пишет Ольга Николаевна, — дяде Михаилу, и тот, вместо того, чтобы призвать его к благоразумию, указал ему на свой собственный брак, жертвой которого он был, женившись не по любви. Папа был очень недоволен слабостью Саши». Фрейлине Калиновской пришлось отказать от двора. Ее приняли польские родственники. Только весной 1840 года Александр Николаевич, как пишет его сестра Ольга Николаевна, «раскаялся в своем заблуждении и уехал весной в Германию. 4 марта в Дармштадте была объявлена его помолвка». Николай Павлович и Мария Федоровна были счастливы. Мари (Мария Александровна) быстро завоевала все сердца, и Николай Павлович начинал к ней письма словами: «Благословенно Твое Имя Мария».

Обучением второго сына — Константина Николаевича, готовившегося для руководства военно-морским ведомством, с 1832 года занимался известный мореплаватель адмирал (тогда контр-адмирал) Ф. П. Литке. В письме к В. А. Жуковскому от 17 (29) октября 1841 года из Царского Села он писал о принципах воспитания для четырнадцатилетнего Константина: «Мы идем вперед, как всегда не торопясь, но изрядно успевая. Зимой приступим к военным наукам; Вы не поверите, что я тороплюсь начать их. Опасений Ваших, почтенный друг, чтобы специальное образование моряка не помешало общему образованию принца, я не разделяю. Во-первых, не понимаю я, каким образом можно было бы, стремясь к общему образованию, избежать специального… Прежде всего должно ему быть человеком: это главное и об этом стараемся мы всеми средствами».

В качестве одного из преподавателей для Константина Николаевича был приглашен из Пруссии А. Т. Гримм. В отличие от А. И. Герцена, впоследствии нелестно отзывавшегося о нем, великая княжна Ольга Николаевна одобрила выбор Ф. П. Литке: «Он выбрал ему в преподаватели некоего Гримма, рациональный метод которого принес очень хорошие плоды. Костя, имевший прекрасную память, вдали от своих летних развлечений на кораблях балтийского флота приобрел очень большие познания в географии, математике, которые позволяли ему хорошо сдавать все экзамены. Благодаря своему пытливому уму и либеральным взглядам, не совсем обычным для Зимнего дворца, он проявил себя необычайно способным к пониманию всего делового, в то время, как в обращении с людьми ему не хватало такта. Он обладал способностями государственного деятеля, и его имя останется связано с реформами, осуществленными в царствование императора Александра II». Не случайно Николай Павлович завещал Константину все свои библиотеки (кроме «секретной» эротической).

В целом можно сказать, что дети Николая Павловича получили более систематическое и глубокое образование, чем дети покойного императора Павла I, а педагогические принципы воспитания не травмировали детской психики и способствовали формированию личности.

Для Николая Павловича семья и дети были в определенной степени незаменимым средством для снятия стресса. «Все кругом, — писал маркиз де Кюстин в 1839 году, — наперебой расхваливают семейственные радости, которые вкушает император Николай, однако мне видится в этом скорее утешение прекрасной души, нежели доказательство безоблачного счастья. Утешение — еще не есть блаженство; напротив, необходимость лечения доказывает наличие болезни; если у российского императора великая душа, то придворная жизнь не может полностью занять ее; отсюда — частные добродетели императора Николая». По словам В. А. Жуковского, лишь только император переступал порог своего дома, как «угрюмость исчезала, уступая место не улыбкам, а громкому смеху, откровенным высказываниям и ласковому обращению с окружающими». Несомненно, что «бегство» в семейную жизнь было защитной реакцией на надоевшие условности этикета, фальшивую позолоту императорского двора. Вряд ли был прав М. Н. Покровский, когда писал о театральности и фальши семейной жизни императора. Маркиз де Кюстин был склонен считать, что семейные чувства Николая Павловича были вполне искренними: «Нынешний император оставляет свою самодержавную величавость лишь в кругу своей семьи. Там он вспоминает, что человеку природой заповеданы радости, независимые от обязанностей государственного мужа; во всяком случае, мне хочется верить, что именно это бесконечное чувство влечет императора к его домашним; семейственные добродетели, без сомнения, помогают ему править страной, ибо снискивают ему почтение окружающих, однако я не думаю, что он чадолюбив по расчету».

Естественно, было бы наивно представлять заботливого государя, правившего страной со многими нерешенными проблемами, безоблачно счастливым человеком. Возможно, это имело бы место, обладай правитель более ограниченными чувствами и более примитивной душевной организацией. При всем желании, даже в кругу семьи, Николай Павлович не мог абстрагироваться от действительности или уклониться от исполнения своих обязанностей государя. Он и дома чувствовал себя на службе или, по крайней мере, не забывал о ней. Английская королева Виктория в письме к королю Бельгии Леопольду от 30 мая (11 июня) 1844 года отметила: «Он несчастлив, и меланхолия, проглядывающая в его внешности, по временам наводила на нас грусть». Впрочем, в то время Николай Павлович мог вспоминать и о днях молодости и надеждах своего первого пребывания на берегах «Туманного Альбиона», когда, казалось, все еще впереди…

Перед кончиной Николай Павлович нашел силы проститься с каждым из своих детей и внуков отдельно. Фрейлина А. Ф. Тютчева записала в дневнике: «Благословляя цесаревну, он продолжительным взглядом, казалось, особенно поручил ей императрицу, как будто более всего он полагался на ее любовь и заботу. Благословив всех, он сказал, обращаясь ко всем вместе: "Напоминаю вам о том, о чем я так часто просил вас в жизни: оставайтесь дружны"».