НИКОЛАЙ I.

«Мне не нужно ученых голов, мне нужно верноподданных»: Принципы кадровой политики.

В известной «ученической истории» А. В. Эвальда рассказывается, как учащиеся старших классов Гатчинского Воспитательного дома (Военно-сиротского института) не поладили с воспитателем и, наказанные розгами, стали конфликтовать с фон Дервизом. Узнав об этом, Николай I прибыл лично и приказал главных зачинщиков сдать в солдаты. На просьбу управляющего этим учебным заведением сенатора С. С. Ланского пощадить воспитанников, так как за все время пребывания в институте они считались лучшими учениками, император строго ответил: «Мне не нужно ученых голов, мне нужно верноподданных». Только позднее, все-таки смилостивившись, он ограничился отправлением их чиновниками в дальние города.

Послушание, дисциплинированность и личная преданность были качествами, весьма ценимыми императором. В его царствование в министерствах и приравненных к ним главных управлениях в качестве руководителей преобладали усатые старцы, рекрутированные из доверенных генералов (гражданские чиновники, а до 1831 года и армейские офицеры права ношения усов не имели). «Прозаическому, осеннему царствованию» Николая I (выражение А. И. Герцена) не нужны были яркие личности. Бюрократическая машина их просто отсеивала. По свидетельству современников, просматривая «Адрес-календарь», порой нельзя было найти на какой-нибудь ответственный пост подходящего руководителя. Как отмечал Н. И. Греч, «из 60 миллионов населения трудно было выбрать 8 умных министров и 50 честных губернаторов». В то же время заурядные, но послушные, лично известные и преданные Николаю I администраторы могли весьма долго занимать свои посты.

Прежде всего император ценил тех, кто активно поддержал его 14 декабря 1825 года, но не спешил расставаться и с теми, кто достался ему от предшествующего царствования. А. А. Аракчеев был исключением, подтверждающим правило.

К моменту воцарения Николая Павловича он единственный, помимо начальника Главного штаба, обладал правом непосредственного доклада императору. Впрочем, карьера Аракчеева была кончена. Он и раньше был нелюбим Николаем Павловичем. «Государь не любит Аракчеева. Это изверг, говорил он в 1825 году», — записал А. С. Пушкин в дневнике 8 марта 1834 года. К тому же во время междуцарствия Аракчеев поставил на Константина Павловича. Несмотря на милостивый рескрипт императора от 19 декабря 1825 года, по которому А. А. Аракчееву вновь вверялось управление военными поселениями (после его самостийного отстранения от обязанностей в связи с убийством дворовыми людьми его любовницы), на этот счет никто не заблуждался. Уже на следующий день последовал рескрипт, освобождавший А. А. Аракчеева от заведования делами Комитета министров, Императорской канцелярии и от членства в Государственном совете. И хотя формально он оставался главным над военными поселениями начальником, опальный генерал от артиллерии 9 апреля того же года попросил разрешения отправиться для лечения минеральными водами в «чужие края». Николай Павлович позволил и выделил ему для поездки в Карслбад (ныне город Карловы Вары в Чехии. — Л. В.) 50 тысяч рублей серебром. А. А. Аракчеев демонстративно передал деньги на благотворительные цели, в основном в ведомство Марии Федоровны, заявляя, что ему хватит суммы, вырученной от продажи сервизов. На время отсутствия графа временное управление военными поселениями вверялось П. А. Клейнмихелю. После же возвращения А. А. Аракчеева из-за границы, «заботясь» о его здоровье, Николай Павлович разрешил ему дышать здоровым деревенским воздухом в Грузине, а 23 октября 1826 года сама должность главного над военными поселениями начальника была упразднена, и граф получил полную отставку. Не понравилась Николаю I и самовольная публикация Аракчеевым переписки с ним Александра I. Подводя итоги первому году царствования, Николай Павлович с легким сердцем мог написать цесаревичу Константину: «Главное то, что вот уже год прошел, и какой год, и ничто не переменилось, даже лица, за исключением одного, которое настолько злоупотребило доверием нашего ангела, что напечатало его собственноручные (выделено Николаем I. — Л. В.) письма, для раздачи друзьям». Опыт военных поселений вскоре был признан неудачным. После польского восстания 1830 года они были преобразованы в округа пахотных солдат (в 1857 году военных поселян передали в ведение Министерства государственных имуществ). Последовавший незадолго до кончины временщика указ от 8 апреля 1833 года гласил: «Не считать графа А. А. Аракчеева инспектором артиллерии и пехоты». Вообще Николай Павлович привыкал к людям, и среднестатистическое пребывание министров и руководителей других ведомств на своих постах отличалось завидной продолжительностью. В этом плане Николай Павлович был полной противоположностью своему отцу Павлу I. О некоторых принципах подбора Николаем I кадров при назначении на ответственные посты говорится в записках М. А. Корфа. Так, после смерти председателя Государственного совета князя В. П. Кочубея летом 1834 года первая мысль о назначении на эту должность Н. Н. Новосильцева была подана великим князем Михаилом Павловичем, который знал, что его протеже пользовался полным доверием цесаревича Константина. В данном случае Николай Павлович счел нужным уважить мнение брата. Чаще же он подбирал кадры из того круга людей, которых знал по прошлой совместной службе. Так, когда граф С. С. Уваров, уже потерявший благосклонность императора и разбитый параличом, был вынужден просить об отставке, выбор государя на вакантный пост министра народного просвещения неожиданно для окружающих пал в январе 1850 года на князя П. А. Ширин-ского-Шихматова. В данном случае Николай Павлович помнил его по добросовестной службе по инженерной части. Известного по пушкинской эпиграмме П. А. Ширинского-Шихматова современники иронично называли Шахматовым и говорили, что «с его назначением его министерству и самому просвещению в России дан не только шах, но и мат». Но для Николая I в тот момент важнее были твердость религиозных убеждений, а не «умствования». Впрочем, граф де Брэ в своем аналитическом обзоре объяснял это назначение тем, что князь долго был помощником С. С. Уварова. Признавая его «честным человеком», он в то же время отмечал, что «по своим способностям Шихматов не отличается от заурядного директора канцелярии».

А вот как после смерти Н. Н. Новосильцева решался вопрос о назначении на пост председателя Государственного совета и Комитета министров Иллариона (Лариона) Васильевича Васильчикова. Его называли «царевым другом»; считалось, что он один из всех сановников, окружавших императора, говорит ему правду. Приватные рассуждения Николая Павловича передает барон М. А. Корф: «Более всего, — сказал он, — озабочивает меня теперь вопрос о преемнике графу. Есть человек, душевно преданный мне и России, высоких чувств, всеми любимый и уважаемый, но от которого по слабости здоровья почти совестно требовать такой жертвы, да и едва ли он и сам согласится, — это граф (после князь. — Примеч. М. А. Корфа) Илларион Васильевич; беда еще в том, что он глух, смертельно глух! Всех способнее к этой должности был бы, конечно, во всех отношениях Михайло Михайлович [Сперанский]; но боюсь, что к нему не имели бы полной доверенности, он мой редактор и потому его стали бы подозревать в пристрастии ко мне. Граф Литта тоже человек с высокими достоинствами, которым я отдаю полную и душевную справедливость, но у него не русское имя и притом он католик. Князь Александр Николаевич [Голицын] не годится ни по способностям, ни по летам. Оставался бы еще граф Петр Александрович [Толстой]; но этот тяжел, ленив и тоже не годится. Вообще надо еще хорошенько подумать…» Позднее на вечере у вдовы В. П. Кочубея Николай Павлович подошел к И. В. Васильчикову и после продолжительного разговора убедил графа принять эту должность. «Я принял это звание, — сказал граф М. А. Корфу, — с тяжким сознанием своей малоспособности, с уверенностью даже, что оно разрушит последние остатки моего слабого здоровья; но принял и счел противным долгу совести отказываться от него собственно в виду тех ничтожностей, которые находил вокруг себя в числе кандидатов».

Иногда Николаю Павловичу все же приходилось терпеть в должности и человека, который лично ему не импонировал по нравственным критериям. По свидетельству М. А. Корфа, узнав о смерти председателя Государственного совета Н. Н. Новосильцева, он заявил: «Пусть родные хоронят… как хотят; впрочем, разумеется, что по наружному церемониалу должно быть соблюдено все приличие… как было при похоронах прежнего председателя Совета князя Лопухина». Далее М. А. Корф отмечает, что он «предполагал найти более сочувствия или, по крайней мере, вида сочувствия к смерти графа, хотя и знал, что прямого искреннего расположения к нему не было, а особенного уважения, при гласности в целом Петербурге довольно безнравственной частной жизни покойного, также быть не могло».

Во второй половине 30-х годов установился определенный порядок докладов министров Николаю I. Министр Императорского двора П. М. Волконский имел ежедневный доклад. Раз в неделю в четко определенный день докладывали: шеф III Отделения А. X. Бенкендорф, командующий Главною квартирой В. Ф. Адлерберг, министр Государственных имуществ П. Д. Киселев, руководители военного и морского ведомств, министр финансов, председатель Государственного совета. Некоторые министры обращались к Николаю Павловичу через председателя Комитета министров (Государственного совета). Иногда для личного доклада императору необходимо было испрашивать особое разрешение, как это было, по свидетельству А. И. Дельвига, с министрами внутренних дел и юстиции. Не имел личного доклада первое время и главноуправляющий путями сообщения (с октября 1833 по 1844 год эту должность занимал граф К. Ф. Толь). Но назначенный на этот пост П. А. Клейнмихель, до этого долго служивший дежурным генералом Главного штаба, а затем управляющим Департаментом военных поселений (родственник по линии жены Варвары Аркадьевны Нелидовой), сразу же получил разрешение являться наравне с другими министрами для доклада по четвергам, что «считали особой милостью».

Даже для людей, хорошо знавших государя, доклад являлся тяжелым испытанием. Николай Павлович был вспыльчив, хотя обычно справедлив. Однажды летом 1851 года при докладе с военным министром А. И. Чернышевым «сделался удар» и у него отнялся язык. Немедленное кровопускание спасло ему жизнь, но полностью восстановить здоровье оказалось трудно, так что потребовалось лечение в «чужих краях» на водах Киссингена. Впрочем, тот же испуг, подлинный или мнимый, мог способствовать карьере, как это случилось с Ф. В. Вронченко, уронившим при встрече портфель или, по другой версии, рассыпавшим бумаги. Граф П. Д. Киселев, приходивший для доклада по понедельникам, избрал другую тактику. Его секретарь Л. Ф. Львов писал: «Граф имел для этого дня два портфеля: один синий, другой — зеленый. Оба портфеля граф брал с собой, и до входа в кабинет государя предварительно осведомлялся у камердинера, в каком расположении и настроении находится государь, и согласно с ответом камердинера вносил с собою в кабинет тот или другой портфель».

Был и другой, более приятный, неофициальный способ общения государя с теми из своих подчиненных, кому он доверял и кому особенно благоволил, — приглашения к вечернему или обеденному столу. Академик Георг-Фридрих Паррот писал в своей записке, представленной императору в ноябре 1827 года: «Хорошо сделал бы государь, если бы признал возможным пожертвовать один день в неделю и приглашать к своему столу нескольких министров, также членов советов и даже некоторых директоров департаментов и выдающихся людей науки. На таких общих обедах должны быть допущены веселость и свободный обмен мыслей». Через А. X. Бенкендорфа академику было передано, что «государь любит искреннюю, неподдельную правду и охотно прислушивается к ней». Николай Павлович широко практиковал именно такой способ общения, хотя круг лиц, допускавшихся на семейные трапезы, все же был ограничен. Камер-фурьерские журналы дают в этом отношении исчерпывающую информацию. Что же касается «советов» императору, то следовало быть осторожным. Николай Павлович не любил общие рассуждения и вообще предпочитал в разговоре самому задавать вопросы. Как писал Отгон де Брэ, государь «охотно принимает советы, когда он их спрашивает». Был и другой путь общения с императором для желающих высказать свои соображения — подача записок, которые тщательно изучались, хотя для их подачи, как в случае с академиком Г.-Ф. Парротом, обычно предварительно требовалось разрешение.

Император любил лично награждать за заслуги перед Россией и в связи с юбилеями лиц, пользовавшихся его доверием: прикреплять награжденным знаки орденов или объявлять о других милостях. Весьма характерен эпизод с награждением министра финансов Ф. В. Вронченко знаком ордена Андрея Первозванного, приведенный в записках М. А. Корфа: «12-го октября, совершилось пятидесятилетие службы нашего министра финансов. Это число пришлось в пятницу, всегдашний день его личного доклада; но государь в нежной предупредительности велел ему на этот раз явиться к себе вместо пятницы в четверг. Едва Вронченко вошел в кабинет, как государь, взяв со стола приготовленные заранее знаки Андреевского ордена, сам их на него возложил и потом прочел ему написанный собственноручно проект грамоты на эту милость. Вронченко, почти в беспамятстве от такого счастья, припал к его ногам и умолял отдать ему этот черновой проект как драгоценную для него награду; но государь не согласился, говоря, что проект отошлется в 1-е отделение Собственной канцелярии, для заготовления по нем настоящей грамоты».

В своих отношениях с подчиненными Николай Павлович был требователен и строг, но справедлив. Сотни резолюций по морскому ведомству, особенно многочисленные за первые четыре года царствования, отразили его пристальное внимание к мельчайшим подробностям флотской жизни. К примеру, А. С. Меншиков докладывает императору о рапорте капитан-лейтенанта Симановского с просьбой о переводе его по болезни с Черноморского на Балтийский флот. Николай Павлович накладывает резолюцию: «С юга на север за здоровьем обыкновенно не переводят. Желаю видеть медицинское освидетельствование». А на докладе А. Ф. Моллера с просьбой о награждении корабельных инженеров и прочих чиновников за участие в постройке корабля «Император Петр I» пишет: «Когда лично удостоверю, что корабль чисто отделан». В 1829 году фрегат «Помощный» разбился на камнях у острова Оденсгольм, жители которого содействовали спасению команды. На рапорте А. Ф. Моллера о вознаграждении жителей деньгами в сумме 916 рублей император накладывает резолюцию: «Согласен на счет виновного капитана».

В наградах Николай Павлович на первый взгляд бывал «Николаем Непредсказуемым»: он нередко уменьшал награду, но часто, напротив, удивлял щедростью. На самом деле в этих вопросах наблюдалась строгая закономерность. Вот характерный пример. В ходе крейсерских операций у Босфора 14 (26) мая 1829 года бриг «Меркурий» под командованием капитан-лейтенанта А. И. Казарского, вооруженный 18 карронадами и двумя орудиями малого калибра, был настигнут двумя турецкими линейными кораблями — «Селимие» (110 орудий) под флагом капудан-паши и «Реал-бей» (74 орудия). На военном совете было принято предложение младшего по чину штурмана И. Прокофьева, который по обычаю высказывался первым: в случае захвата корабля взорвать бриг, для чего у входа в крюйт-камеру был положен пистолет. Бой длился четыре часа. Успешно маневрируя парусами и веслами, Казарский мешал противнику вести прицельный огонь и метким огнем заставил «Селимие» лечь в дрейф, а «Реал-бея» прекратить преследование. В ходе боя «Меркурий» получил 22 пробоины, 297 повреждений в рангоуте, парусах и такелаже, потерял четыре человека убитыми и восемь ранеными. Сам Казарский был контужен, но не покинул пост. После боя бриг «Меркурий» дошел до Сизополя, где присоединился к своей эскадре. На докладе адмирала Грейга 18 мая Николай I наложил резолюцию: «Капитан-лейтенанта Казарского произвести в к. 2 ранга, дать Георгия 4 класса, назначить в флигель-адъютанты с оставлением при прежней должности и в герб прибавить пистолет. Всех офицеров в следующие чины, и у кого нет Владимира с бантом, то таковой дать. Штурманскому офицеру сверх чина дать Георгия 4 класса. Всем нижним чинам дать знаки отличия военного ордена и всем офицерам и нижним чинам двойное жалованье в пожизненный пенсион. На бриг "Меркурий" Георгиевский флаг». Отныне в Черноморском флоте всегда один из кораблей должен был носить имя «Меркурий» или «Память Меркурия». В дворянские гербы не только Казарского, но и других офицеров «Меркурия» было внесено изображение пистолета — как символ решимости не сдавать корабль.

Судьба отпустила Казарскому только четыре года. В 1831 году в чине капитана 1-го ранга он состоял при Николае I и руководил охраной императорской семьи во время эпидемии. Умер А. И. Казарский при невыясненных обстоятельствах, официально от холеры (скорее всего, он был отравлен), когда боролся с хищениями в Николаеве в 1833 году. В 1834 году на Балтийском море был построен 20-пушечный бриг «Казарский», а в Севастополе открыт памятник в виде древнегреческой триеры с надписью на пьедестале: «Казарскому, потомству в пример».

Щедрость императора становится вполне объяснимой, если учесть, что буквально за три дня до славного боя фрегат «Рафаил» новейшей постройки с севастопольской верфи во время крейсерства между Трапезундом и Батумом был окружен турецкой эскадрой в 15 вымпелов. Турки забили в барабаны и закричали: «Рус, сдавайся!». На военном совете было решено «драться до последней капли крови», но командир корабля, капитан 2-го ранга Стройников, принял решение сдать корабль. Это был единственный до Цусимы случай, когда сдался корабль под российским флагом. После турецкого плена из 200 человек команды в живых осталось чуть больше семидесяти. Рассказывали, что после обмена пленными и возвращения Стройникова Николай Павлович в гневе написал резолюцию: «Разжаловать! В рядовые! Без срока службы! Без права женитьбы! Дабы не плодить в русском флоте трусов!» В отношении же фрегата «Рафаил» Николай Павлович еще 4 (16) июня 1829 года в Варшаве написал указ на имя адмирала А. С. Грейга: «…когда он будет возвращен во власть нашу, то, почитая фрегат сей впредь недостойным носить флаг Российский и служить наряду с прочими судами нашего флота, повелеваю вам предать оный огню». Что и было выполнено через четверть века: фрегат, названный турками «Фази-Аллах» («Данный Богом»), был зажжен во время Синопского боя в 1853 году флагманским кораблем адмирала П. С. Нахимова и взлетел на воздух.

В целом документы и воспоминания современников позволяют сделать вывод о том, что в кадровых вопросах Николай I руководствовался не личными симпатиями и антипатиями, а служебной пригодностью начальствующего состава, пользой для Отечества. Это для него — да и не только для него — было главным. Адмирал М. П. Лазарев позже скажет: «Хотя я Николаю и многим обязан, но Россию на него никогда не променяю». Николай I, в свою очередь, знал, что М. П. Лазарев служит России честно, а значит, честно служит и ему — императору. Впрочем, не всегда выбор императора был удачен.

Характерной и симпатичной чертой императора была заботливость о своих доверенных подчиненных. Как пишет А. В. Эвальд, «император Николай никогда не оставлял своих верных слуг и заботился о них с трогательным вниманием. Когда какой-нибудь заслуженный генерал делался от старости уже негодным к действительной службе, государь создавал для него какое-нибудь почетное место, чтобы отставкою не оскорбить старика». Характерен случай с Александром Александровичем Кавелиным, который был адъютантом Николая Павловича еще до его воцарения в 1818–1825 годах, а в 1846 году получил звание генерал-адъютанта. Это определило его успешную карьеру: директор Пажеского корпуса (1830–1834), петербургский генерал-губернатор (1842–1846), член Государственного совета (1842). Он же возглавлял штат воспитателей при цесаревиче Александре Николаевиче (1834–1841). Когда А. А. Кавелин заболел психическим расстройством, Николай Павлович отправил его комендантом в Гатчину. В Гатчинском дворце ему выделили помещение; было приказано исполнять все его прихоти. Однажды ночью в одном белье А. А. Кавелин пришел в располагавшиеся рядом казармы Кирасирского полка, и по его приказу полк начал учения перед дворцом, после чего А. А. Кавелин отпустил солдат по казармам, а офицеров пригласил к себе на чай.

Вообще, среди окружавших Николая Павловича людей мало кого можно назвать его «сподвижниками»; в лучшем случае это были добросовестные исполнители разной степени компетентности. Только лучшие его министры и представители высшей администрации, такие, как П. Д. Киселев, Е. Ф. Канкрин, М. С. Воронцов, Н. Н. Муравьев-Амурский, в меньшей степени С. С. Уваров и Д. Н. Блудов, напоминали деятелей эпохи просвещенного абсолютизма. По этому поводу историк А. А. Корнилов заметил: «…Большая часть его сотрудников, особенно те, с которыми он работал в последние годы царствования, — бездарные люди, часто своекорыстные и лживые холопы, без всяких определенных убеждений и взглядов». Порой они даже не испытывали должной благодарности к государю, чьи нравственные критерии были для них слишком завышены. Как замечал князь П. А. Гагарин в своем рукописном дневнике, Николай Павлович был «не любим даже теми сердцами, которым он сделал добро». Вспоминая о Н. Н. Муравьеве-Карском и А. П. Ермолове, историк А. М. Зайончковский писал: «Многие из лиц, обладавших выдающимися способностями и отличавшихся искренней преданностью к государю, не пользовались его доверием и стояли в стороне от дел… Отчасти благодаря этой способности государя в его царствование во главе управления стояли люди, не всегда по своим качествам соответствовавшие тому высокому положению, которое они занимали; это особенно было заметно в конце его тридцатилетнего правления, когда люди прежних царствований сошли со сцены. По отзывам всех современников, император Николай Павлович был действительно несчастлив в выборе людей». Это особенно относится к наиболее приближенным к трону функционерам, окружавшим Николая Павловича в повседневной жизни.