НИКОЛАЙ I.

«С нами Бог, разумейте, языцы…»: 1848 год.

Еще во время пребывания Николая I в Англии его старый знакомый Веллингтон заявил ему: «Не забывайте никогда, что мы постоянно продолжаем жить в революции». В январе 1848 года Меттерних писал своему коллеге Нессельроде: «Год, в который мы только что вступили, неминуемо будет ознаменован великими событиями. Струны слишком натянуты, чтобы не лопнуть. Юг Европы охвачен революцией, и в Италии неизбежно возникнет кризис, который не остановят усилия серединной Европы». Меттерних был прав за исключением того, что революция началась не с Италии, а вновь с Франции. Точнее, она началась еще в 1847 году гражданской войной в Швейцарии, если не считать еще более ранней «галицийской резни» 1846 года.

Для Николая Павловича, внимательно следившего за европейскими событиями, ничего нового в этих прогнозах не было. Русский посол в Париже, брат «начальника штаба по крестьянской части» Н. Д. Киселев, еще 19 января 1848 года сообщал о «возможности революции в 1848 году».

Февральская революция 1848 года во Франции, лишившая престола «короля баррикад», вызвала у Николая Павловича известное чувство удовлетворения. Когда 21 февраля в Петербурге было получено первое известие об отречении Луи Филиппа в пользу внука, графа Парижского, при регентстве герцогини Орлеанской, Николай Павлович был доволен, хотя его брат Михаил предчувствовал, что этим дело не завершится, и всем говорил: «Вы увидите, что через два месяца у них во Франции произойдет полная революция». Произошло это намного раньше. Уже на следующий день, 22 февраля (5 марта), в 5 часов дня после получения новой депеши о событиях во Франции Николай Павлович, по существующей легенде, прервал бал у наследника Александра Николаевича известной фразой, пересказанной биографом императрицы Александры Федоровны А. Т. Гриммом: «Sellez vos chevaux, messieurs: la republique est proclamee en France!».

(«Седлайте коней, господа, во Франции провозглашена республика!»). Эта весьма сомнительная фраза разлетелась по всей Европе и 3 августа была упомянута в № 64 «Новой Рейнской газеты», издаваемой К. Марксом.

На самом деле все было прозаичнее, не так эффектно, и император не выглядел столь кровожадно. Бал не был прерван, хотя Николай Павлович, появившись с бумагами в зале, сказал несколько отрывистых слов о перевороте во Франции и бегстве короля из Парижа, прежде чем удалиться с некоторыми лицами в кабинет наследника на совещание. Вечером он вновь появился среди гостей и, милостиво приветствуя командиров гвардейских полков, прибавил, что «дает слово, что за этих бездельников французов не будет пролито ни одной капли русской крови». Упомянул он и об отречении Луи Филиппа: «Скоро уже 18 лет, что меня считают глупцом, когда я говорю, что беззаконие будет наказано еще здесь; он получил то, что заслуживает, он уходит через ту дверь, через которую вошел».

В письме королю Пруссии Фридриху Вильгельму IV от 24 февраля (7 марта) 1848 года Николай I подчеркивал ту же мысль: «Дорогой и милый Фриц, важный момент, который я предсказал еще 18 лет тому назад, наступил. Революция возродилась из пепла и Людовик-Филипп теряет свой узурпированный трон тем же путем, если еще не более ужасным, каким он достиг его». Признавая далее, что «нашему общему существованию (здесь и далее выделено Николаем Павловичем. — Л. В.) грозит неминуемая опасность», он призывает «единодушно отказаться на этот раз признать новый строй, который французское правительство только что установило». Николай I считал возможным в союзе с вюртембергским и ганноверским королями через три месяца выдвинуть 300-тысячную русскую армию на границу с Францией, предоставив Австрии задачу удерживать левый фланг против революционного движения в Италии. С оглядкой на позицию Англии он пишет: «Я не имею в виду агрессии с Вашей стороны против Франции. Напротив, я хотел бы оставить французов истреблять друг друга сколько им угодно; мы же должны ограничиться тем, чтобы мешать им распутаться и подавлять всякие попытки к революции в Германии».

Как известно, до вооруженного вмешательства дело не дошло. После июльского разгрома Кавеньяком революционного Парижа в письме русскому послу во Франции от 13 июля 1848 года Николай I передавал свои «искренние поздравления» республиканскому генералу и главе исполнительной власти «с победой, столь славно им одержанной над анархической партией», и далее писал: «Столь дорого купленной победой Париж и вся Франция спасены от огромной опасности, которой им угрожало торжество разрушительных учений коммунизма».

Вступивший на прусский престол в 1840 году Фридрих Вильгельм IV, страдавший нервными припадками — предвестниками помрачения рассудка, разочаровал Николая Павловича и своими политическими фантазиями, и «гнусным образом февральского правления» 1847 года, когда рескриптом от 3 февраля провинциальные ландтаги (в надежде короля на получение займа) были созваны на общее собрание. Еще раньше, в 1846 году, флигель-адъютант прусского короля генерал Раух был отправлен с конституционными проектами в Петербург. Ничего, кроме раздражения, у Николая I это вызвать не могло. Он язвительно заметил прусскому королю: «…В то время, как мой брат дал конституцию полякам, Ваш отец обещал дать ее пруссакам. Оба эти факты были прискорбны и имели одинаково прискорбные последствия. Россия искупила свою ошибку кровью, пролитою при усмирении польского мятежа; а Вы, любезный друг, возбудили ложные надежды, Вы вступили в новую эру».

Падение престижа королевской власти в союзной Пруссии беспокоило императора. Николай Павлович мечтал не о восстановлении того, что было в Пруссии в 1847 году, а о возвращении к бывшим ранее «распорядительным началам», когда Пруссия была «своим величием обязана мужеству и победам своих властителей и в высшей степени воинственному духу…». Убежденный в своей правоте, войдя в роль защитника порядка, Николай Павлович подумывал об освобождении силой своего шурина от «интриг либералов». Когда прусский генерал Ф. В. Дона, присутствующий на маневрах, похвалил русские войска, император быстро отреагировал: «Они Вам нравятся? Так я Вам их даю. Возьмите их, идите на Берлин и освободите короля».

Опасения, высказанные Николаем в процитированном выше письме Фридриху Вильгельму от 24 февраля (7 марта) 1848 года, вполне оправдались. В начале марта революционное движение охватило немецкие государства и Австрию. 13 марта ушел в отставку и бежал из Вены Меттерних. Хотя он немало попортил крови императору, Николай I понимал важность этого события; он считал, что вместе с князем погибла «целая система отношений, идей, интересов и общих действий». А незадолго до этого, в циркуляре 4 марта, Французская республика отвергла трактаты 1815 года как основополагающие для государств Европы. Речь шла об отмене Венской системы и пересмотре итогов войн с Наполеоном. Правда, французское правительство заявило, что признает границы, установленные этими трактатами.

Николай еще возлагал надежды на прусского короля и 12 марта писал ему: «Будьте, дорогой друг, спасителем Германии и доброго дела; станьте смело на уровень обстоятельств и не отступайте от задачи, указанной Вам Провидением». Провидение рассудило иначе. Не успело письмо дойти до адресата, когда восстание в Берлине 18–19 марта заставило Фридриха Вильгельма IV прибегнуть к компромиссам и лавированию. Русский монарх остался в полной изоляции.

13 Марта Николай Павлович лично составил известный манифест, который — вероятно, из суеверия — датировал 14 (26) марта. Впрочем, этот манифест носил декларативный характер. Сообщая о революциях во Франции и союзных Австрии и Пруссии, Николай писал: «Мы готовы встретить врагов наших, где были они ни предстали, и, не щадя себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших». Манифест призывал к борьбе «за веру, царя и отечество» и к победе, которая даст право воскликнуть: «С нами Бог, разумейте, языцы, и повинуйтесь, яко с нами Бог!».

В целом состояние в Европе в начале 1848 года Николай Павлович охарактеризовал как «колоссальную картину все возрастающего потрясения». Эта оценка, по сравнению с оценкой революции 1830 года, была более мрачной и пессимистичной. Впрочем, положение в самой России, на которую обрушились неурожаи и эпидемии, тоже требовало внимания. О какой-либо интервенции в этот момент думать не приходилось. До июля 1848 года Николай в первую очередь помышлял о предотвращении революции в собственной стране. В письме к И. Ф. Паскевичу он так определил цель манифеста: «…Он указывает всем, и нашим и врагам, что я хочу не трогать других, но и не дозволяя трогать меня; в этом вся моя задача». Во внешней политике приходилось руководствоваться чисто прагматическими соображениями. Уже в начале апреля 1848 года К. В. Нессельроде писал русскому послу в Париж: «При неприязни со стороны Германии и при польском восстании в перспективе мы полагали, как и вы, что не следовало бы, по крайней мере, понапрасну раздражать Францию. Республика или монархия, революционная или консервативная — Франция всегда остается державой, с которой надо считаться и которую никак не исключить из возможных комбинаций, направленных к созданию будущего европейского равновесия».

На втором этапе развития революции в Европе (лето — зима 1848 года) силы контрреволюции постепенно возросли, а в самой России были подавлены массовые крестьянские выступления. Введение царской армии в Дунайские княжества летом 1848 года ознаменовало начало открытой борьбы с европейскими революциями за пределами России. Подавление Июльского восстания рабочих в Париже, как уже отмечалось, было с удовлетворением воспринято в Петербурге. Николай I поручил русскому послу в Париже Н. Д. Киселеву лично передать генералу Л. Э. Кавеньяку депешу К. В. Нессельроде от 13 (25) июля, в которой передавалось восхищение императора «прекрасным поведением» и «блестящей храбростью» генерала в эти дни. А вот Луи Наполеон вызывал у императора противоречивые чувства. Помимо прочего, он, казалось, олицетворял принцип реабилитации наполеоновского режима, что было для России неприемлемо. Но на определенные компромиссы Николай был готов. В письме к И. Ф. Паскевичу в конце 1848 года он писал: «Кажется, во Франции Луи Наполеон будет президентом; ежели только держаться будет в политике правил, соблюдавшихся Кавеньяком, то нам все равно и признать его можем». Официальное признание Второй республики состоялось в начале мая 1849 года, что совпало с манифестом о венгерском походе.

Только на третьем этапе революции (весна — лето 1849 года) Николай I смог осуществить крупномасштабную интервенцию в Центральную Европу для подавления Венгерской революции.