НИКОЛАЙ I.

«Если буду жив»: 14 декабря 1825 года — один день из жизни императора.

Короткая тревожная ночь с 13 на 14 декабря прошла в заботах и волнениях. Вряд ли сон державной четы был столь безмятежен, как пишет М. А. Корф. Николай Павлович практически не спал, проведя несколько часов с Александрой Федоровной, то ли прощаясь, то ли укрепляясь в своей решимости постоять за свои права. Утром он успел написать краткое письмо-записку сестре Марии Павловне, а присутствующему при его одевании А. X. Бенкендорфу сказал: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг». Наступил пасмурный день 14 декабря; было восемь градусов мороза по Реомюру (около семи градусов по Цельсию). Как же вел себя Николай Павлович в этот поистине судьбоносный и для него, и для России день? Был ли он трусом и «испуганным пугалом»? Действительно ли у него «душа была в пятках», как уверял Дениса Давыдова генерал-майор А. Н. Чеченский, чье мнение было затем растиражировано А. И. Герценом в его книге «Былое и думы»?

Не было еще семи часов утра, времени, назначенного для аудиенции с высшим офицерством в Зимнем дворце, когда Николай Павлович вышел из своих комнат. В принципе такое время не считалось тогда ранним, но съезд для присяги в столь ранний час можно назвать беспрецедентным. Прочитав только что отпечатанный манифест о восшествии на престол, Николай Павлович неожиданно задал вопрос: «Не имеет места каких сомнений?» А затем, помолчав, прибавил: «После этого вы отвечаете мне головой за спокойствие столицы; а что до меня, если буду императором хоть на один час, то покажу, что был того достоин». Генералы и командиры отдельных частей принесли присягу в Главном штабе. От присягнувших военачальников Николай Павлович мог требовать на законном основании выполнения всех обязанностей во время переприсяги в войсках. Примерно в это же время присягнул Сенат; около 7 часов 20 минут утра сенаторы уже разошлись по домам. Почти повторилась ситуация 27 ноября, когда гвардия присягала раньше правительственных учреждений. Только теперь генералитет присягал одновременно с Сенатом, но раньше Государственного совета.

Вскоре, где-то в промежутке между 8 часами 30 минутами и 9 часами утра, после гвардейских начальников во дворец прибыл в парадной форме М. А. Милорадович. Как вспоминал Николай Павлович, он явился «с новыми уверениями совершенного спокойствия». Возможно, Милорадович еще ранее побывал на общей аудиенции с генералитетом около семи часов утра. Но в девятом часу утра он уже повстречался с членами Государственного совета, направлявшимися по коридору на половину Николая Павловича для принесения поздравлений. Оставшийся после заседания Государственного совета в Зимнем дворце, чтобы дождаться официальной церемонии молебна и поздравлений, назначенных на 13 (по другим данным, на 14) часов, служащий Государственного совета В. Р. Марченко пишет: «Навстречу мне- граф Милорадович, щегольски одетый и веселый. "Я сейчас был с рапортом у нового императора, — сказал он, — о благополучном состоянии столицы; все места присягнули уже, да и город весь, можно сказать, потому что с утра нельзя пробиться к церквам". На вопрос же мой о войске отвечал, что и оно присягнуло, только в конной артиллерии под Смольным что-то случилось, но это вздор, и там теперь великий князь Михаил Павлович». Этот разговор мог состояться вскоре после десяти часов утра.

Веселость М. А. Милорадовича не совсем понятна. То ли он уже подчинился обстоятельствам, сделав выбор в пользу Николая, то ли, наоборот, считал, что еще не все потеряно. Скорее всего, поняв, что авантюра с Марией Федоровной и кругами, стоящими за ее спиной, не удалась, губернатор не был уже заинтересован в обострении ситуации, которую он, как ему казалось, вполне контролировал. Он даже пригласил знакомого ему В. Р. Марченко на завтрак с пирогом к директору Театральной школы Аполлону Александровичу Майкову. Завтрак проходил на квартире дочерей Майкова, живших в казенной квартире дома Голлидея на втором этаже. А выше этажом находилась квартира Екатерины Телешевой, «с которой граф Милорадович был в коротких отношениях». Около половины одиннадцатого утра сюда прибыла графская карета, и М. А. Милорадович, по обыкновению, сначала прошел к Е. А. Телешевой. Между прочим, и прошлый вечер военный губернатор провел весело, в надежде, что все образумится, у драматурга А. А Шаховского в компании с членом Северного общества А. И. Якубовичем — известным бретером и дуэлянтом, участником знаменитой «четверной» дуэли из-за Е. И. Истоминой. (Незадолго до этого под предлогом лечения А. И. Якубович вернулся с Кавказа, чтобы просить о переводе в Петербург.) По одним сведениям, когда М. А. Милорадович был еще наверху у Е. А. Телешевой, а по другим — уже на завтраке у А. А. Майкова, прибывший в дом Голлидея агент тайной полиции Фогель прошептал губернатору что-то на ухо. «Это было известие, — писал Р. М. Зотов, — что бунт 14 декабря начался».

По мнению иностранных дипломатов, которым граф К. В. Нессельроде уже официально сообщил о восшествии на престол Николая I, в это время при дворе царила обстановка уверенности. Первые сведения, полученные Николаем Павловичем, действительно были обнадеживающими. К девяти часам утра, когда приехал Михаил Павлович, Николай, встречая брата, сказал: «Ну, ты видишь, что все идет благополучно, войска присягают и нет никаких беспорядков». — «Дай Бог, — отвечал великий князь, — но день еще не кончился». И вот тогда-то, около десяти часов утра, командующий гвардейской артиллерией генерал-майор И. О. Сухозанет привез известие о замешательстве в казармах конной артиллерии, которое закончилось арестом нескольких офицеров. Николай Павлович приказал вернуть этим офицерам сабли, иными словами освободил их из-под ареста, но на всякий случай послал в казармы Михаила Павловича.

Наконец в одиннадцатом часу утра с известием о выступлении лейб-гвардии Московского полка появился в смятении начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор А. И. Нейдгардт. Это в его присутствии ротный командир штабс-капитан князь Д. А. Щепин-Ростовский нанес тяжелые сабельные удары командиру полка генерал-майору П. А. Фредериксу и командиру батальона полковнику П. К. Хвощинскому. Последний с кровавыми ранами вскоре появится в санях на Дворцовой площади и будет окружен людьми, пришедшими приветствовать нового императора и просто любопытными. Около 700 солдат Московского полка, пройдя из своих казарм на Фонтанке по Гороховой улице, построили первое каре у здания Сената, бывшего тогда, до перестройки его К. Росси, более приземистым.

«Надо отдать должное Николаю, — пишет Я. А. Гордин, — он сумел взять себя в руки и отдать приказания, которые предложил ему Нейдгардт, привести в боевую готовность те две части, которые к этому времени присягнули, — преоб-раженцев и конногвардейцев. А владеть собой ему было нелегко, он в эти минуты не знал ни масштаба, ни непосредственной цели заговора. Он мог ожидать массового неповиновения, резни. Перед ним, конечно же, вставали апокалиптические картины, изображенные Ростовцевым, — империя в огне, крови, развалинах…» Может быть, все так и было, только о целях заговорщиков уже отчасти информированный Николай Павлович догадывался. Осознавал он и опасность, тем более что солдат поднимали на мятеж в защиту «законного» государя.

Несмотря на эмоции, переполнявшие Николая Павловича, его распоряжения были четкими и логичными. Он сразу же послал дежурного генерал-майора С. С. Стрекалова в расположенный рядом батальон лейб-гвардии Преображенского полка, а флигель-адъютанта полковника И. М. Бибикова — за лошадью. Затем направился к главному караулу. Встретившийся по дороге командир Кавалергардского полка полковник С. Ф. Апраксин был отправлен выводить свой только что присягнувший полк. Но здесь же, на Салтыковской лестнице, произошла еще одна знаменательная встреча. Николай Павлович неожиданно увидел находящегося «в совершенном расстройстве» командующего гвардейским корпусом генерала от кавалерии А. Л. Воинова, того самого, который вместе с М. А. Милорадовичем был делегирован генералитетом к великому князю Николаю Павловичу 25 ноября с их вердиктом. Попавшему в неловкое положение генералу было приказано быть там, «где войска, вверенные ему, вышли из повиновения».

Караул главной гауптвахты занимала 9-я рота лейб-гвардии Финляндского полка, которой командовал капитан Н. А. Прибытков. Всеми же караулами от Зимнего дворца до Адмиралтейства распоряжался полковник А. Ф. Моллер, по некоторым показаниям, член тайного общества. (Не потому ли его двоюродная сестра, впоследствии жена, Е. Н. Моллер рассказывала трогательную легенду, в соответствии с которой А. Ф. Моллер, проявив бдительность, помог задержать подозрительных людей, искавших под видом смены караула дорогу в комнаты императорской семьи.) Позднее А. Ф. Моллер был обласкан императором и 15 декабря среди прочих назначен флигель-адъютантом. Но это скорее была награда за пассивность, позволившую привести к присяге караульную роту.

В сопровождении генерал-адъютанта П. В. Голенищева-Кутузова, полковника П. К. Хвощинского Николай Павлович спустился по внутренней лестнице к караулу. После его команды «в ружье», новому императору была отдана честь с барабанным боем и «салютованием знаменем», то есть преклонением его. Спросив солдат, присягали ли они и готовы ли доказать свою верность, и получив бодрый ответ, Николай Павлович приказал зарядить ружья и повел караул из дворика через главные дворцовые ворота на площадь. Один из мемуаристов вносит существенную поправку: Николай Павлович взял только первый взвод, а другой оставил под командованием поручика П. И. Греча. Было приказано удвоить и наружные посты.

Момент заряжания ружей зафиксирован в воспоминаниях В. Р. Марченко. Как раз в это время он собирался «выпить рюмку мадеры и съесть кренделек» (так как отказался от завтрака с М. А. Милорадовичем) и в ожидании лакея подошел к окну, выходившему во внутренний дворик. Он увидел, что «император в парадной форме учит егерей или финляндцев, стоящих тогда в карауле». Были удивительны не сами по себе экзерциции, которыми частенько занимался Николай Павлович, а то, что солдаты стали заряжать ружья. Тут к В. Р. Марченко подошел статс-секретарь П. П. Свиньин и сказал, что с трудом проехал во дворец, так как «везде войска, народ валит на площадь». Сообщается о заряжании ружей и в письме А. Н. Оленина.

Расположив взвод впереди главных дворцовых ворот и приказав быть неотлучно при нем петербургскому коменданту генерал-лейтенанту П. Я. Башуцкому, Николай Павлович в одном мундире лейб-гвардии Измайловского полка с «лентой через плечо, как был одет к молебствию» (шинель к парадной форме надевали только при сильных морозах), прошел вперед по Дворцовой площади. Сбежавшийся народ окружил его. В описании этой сцены в мемуарах разнятся только детали и степень восторженности (или агрессивности) толпы. Скорее всего, это происходило между половиной одиннадцатого и одиннадцатью часами. Находившийся во дворце В. Р. Марченко послал лакея узнать, что происходит. Как доложил лакей, Николай Павлович, остановившись между главными воротами и «Фонариком», прочитал манифест и сказал собравшимся: «Вы видите теперь, что я не отнимаю престол у брата». Другие мемуаристы уточняют, что манифест был распечатан только ночью и его мало кто видел, поэтому Николаю Павловичу пришлось читать его вместе с приложениями и разъяснять содержание. Такого в истории династии Романовых еще не было!

Толпа стала кричать «ура!» и бросать в воздух шапки. В это время из-под арки Главного штаба, на серой в яблоках лошади, с трудом пробираясь сквозь толпу, подъехал начальник Главного штаба гвардейского корпуса А. И. Нейдгардт и доложил по-французски, что мятежные московцы остановили свое движение на Сенатской площади, где построили оборонительное каре. По воспоминаниям адъютанта М. А. Милорадовича А. П. Башуцкого (сына коменданта П. Я. Башуцкого), Николай Павлович не скрыл от народа это сообщение, а кратко передал его содержание. Послышались крики: «Батюшка! Государь! Иди к себе! Не допустим никого! Государь, иди к матушке, к детям, к царице! Ступай с Богом, мы не допустим!» По воспоминаниям Пармена Деменкова, отставного офицера лейб-гвардии Преображенского полка (судя по всему, одного из тех любопытных, без которых не обходится ни одно сколько-нибудь значительное происшествие), какой-то человек в шубе с лисьим воротником бросился обнимать и целовать Николая, приговаривая: «Батюшка наш отец, мы все за тебя станем». Тогда Николай Павлович, «освободясь от столь неожиданных объятий, милостиво и улыбаясь, изволил сказать: "Хорошо, спасибо; передай же им мой тебе поцелуй", при чем указывал на других, тут же стоявших. "Однако, — прибавил он, — пораздвиньтесь немного: мне нужно видеть, что там?"» Другой мемуарист так передает эту сцену: «При первом его звуке: "дети" — эти львы стали агнцами… "Не могу поцеловать вас всех, — сказал государь, — но, вот за всех…" При этом слове он схватил и поцеловал ближайших, так сказать, лежавших у него на груди; несколько секунд в тишине смолкнувших тридцати тысяч народа слышались только поцелуи… Огромными кругами они ширились от этого центра далее, далее… Народ свято делил между собою поцелуи царя!» На площади пока был один караул финляндцев, построенный спиной к Комендантскому подъезду, правым флангом к главным дворцовым воротам. Тем временем с другой стороны Зимнего дворца подъехала обычная извозчичья карета, в которой находились сын Николая Павловича, семилетний Александр, со своим воспитателем К. К. Мердером. Молодые великие княжны были перевезены из Аничкова дворца в Зимний дворец еще заблаговременно. Ситуация продолжала оставаться напряженной. Настроение толпы могло измениться. Подоспевший в это время на Дворцовую площадь французский посланник Ла Ферронэ также слышал крики «ура!», которыми был встречен император, но добавляет: «Как меня уверяли, раздавались и угрозы, и слышно было имя Константина».

Наконец со стороны Миллионной показался батальон Преображенского полка, выведенный из находящихся тут же казарм. Солдаты бежали в шинелях врассыпную, а на площади стали строиться у манежа. Николай подошел к преображенцам. После обычного: «Здорово, ребята!» — солдаты ответили уставным: «Рады стараться». По мнению П. Деменкова, отклик был дружный, но Ла Ферронэ уточняет: «Если я не заметил в них ни малейших признаков энтузиазма, то, с другой стороны, — и ничего такого, что могло бы заподозрить их в неверности императору». В толпе же, которой Николай Павлович читал перед этим манифест, слышались и такие возгласы: «Да, ему хорошо говорить! У него батальон с заряженными ружьями!» По воспоминаниям П. А. Каратыгина, который в это время вместе со своим братом, известным артистом-трагиком В. А. Каратыгиным, появился на площади, Николай Павлович в полной парадной форме находился перед батальоном Преображенского полка: «Он был бледен, но на лице его не было заметно ни малейшей робости; он распоряжался молодцом, и с этой минуты он вселил во мне искреннее к себе уважение».

По мнению некоторых мемуаристов, во время доклада А. И. Нейдгардта Николаю Павловичу подали лошадь, и он сел верхом. Но вероятнее все-таки, что это произошло позднее у Главного штаба. Также не совсем точна информация Л а Ферронэ о том, что якобы в этот момент Николай Павлович приказал вызвать Конно-гвардейский и Кавалергардский полки. На самом деле еще в Зимнем дворце Николай, встретив адъютанта А. X. Бенкендорфа П. М. Голенищева-Кутузова-Толстого, уже побывавшего утром на присяге в этих полках, приказал ему (на ухо!) ехать в лейб-гвардии Конный полк к генералу А. Ф. Орлову с приказанием, собрав полк, вывести его к находящейся рядом Сенатской площади. После встречи с А. И. Нейдгардтом и «братания» с народом на площади Николай Павлович обратился к караулу, продолжавшему стоять у ворот дворца: «Вам, ребята, поручаю защиту сына и всего семейства моего, а сам иду против бунтовщиков». Затем, не теряя времени, отдал команду батальону преображенцев: «К атаке в колонну, первый и ось-мой взводы вполоборота налево и направо!» Повернув батальон левым плечом вперед, Николай Павлович, как пишет он сам в воспоминаниях, повел его мимо заборов «достраивавшегося дома Министерства финансов к углу Адмиралтейского бульвара». Дотошный исследователь М. А. Корф, сопоставляя различные показания, передает эту команду Николая Павловича несколько по-другому: «К атаке в колонну стройся, 4-й и 5-й взводы прямо, скорым шагом марш, марш». Далее, как пишет М. А. Корф, «он повернул колонну, почти с места, левым плечом вперед в направлении к Адмиралтейской площади, остановив ее против угла строившегося дома и обнесенного временным забором дома Главного штаба». Итак, около 11 часов 30 минут Николай Павлович выдвинул батальон преображенцев с середины Дворцовой площади (позднее, в 1832–1834 годах, здесь будет установлена Александровская колонна) к углу Главного штаба, где приостановил движение недалеко от Адмиралтейской площади, почти напротив Невского проспекта, и приказал зарядить ружья. Тогда же ему привели верховую лошадь.

Пока было тихо. Выпавший снег заглушал полозья проезжавших саней и звук шагов. Бывший преображенец Пармен Деменков держался неподалеку от Николая Павловича. «Государь сидел на коне, шагах в двадцати впереди батальона, а в некотором отдалении от него — три или четыре генерала. Он был бледен, на лице его замечалось какое-то грустное выражение; но вместе с тем он, казалось, был величаво спокоен». Бледность, о которой упоминают мемуаристы, объяснялась и бессонной ночью, и естественным волнением, в минуты которого у страдавшего неравномерным кровообращением Николая Павловича кровь часто отливала от лица. Одному из генералов, подъехавшему с донесением, Николай резким тоном приказал передать П. П. Мартынову: «Если он уверен в своих измайловцах, то пусть спешит сюда, иначе может оставаться дома. Я и без него обойдусь».

К этому времени уже было послано за саперными батальонами — как гвардейским, так и армейским. Командир лейб-гвардии Саперного батальона полковник А. К. Геруа ожидал своих присягнувших саперов на Дворцовой площади. Именно на гвардейских саперов, большинство которых Николай Павлович знал в лицо и по фамилии, государь особенно надеялся. Не дождавшись их подхода, он вновь двинул свою небольшую колонну преображенцев и занял следующую позицию уже на Адмиралтейском бульваре, напротив Вознесенского проспекта, фактически фланкируя перспективы Вознесенского проспекта, Гороховой улицы и отчасти сохраняя контроль за Невским проспектом. Дворцовая площадь и Зимний дворец также оставались в поле видимости, так как Адмиралтейская площадь, не засаженная тогда деревьями, представляла собой большой и широкий плац.

Среди генералов при Николае Павловиче неотлучно находился А. X. Бенкендорф. Начав движение почти в одиночку, Николай Павлович постепенно «обрастал» офицерами в «густых» эполетах. Кроме упомянутого генерал-адъютанта П. М Голенищева-Кутузова-Толстого к нему в разное время присоединились командир Преображенского полка полковник Н. А. Исленьев, генерал-майор лейб-гвардии Измайловского полка С. С. Стрекалов, флигель-адъютант Николая Павловича с 1818 года А. А. Кавелин, генерал-адъютант Е. Ф. Комаровский. Известный своей трусостью А. А. Аракчеев, сделавший ставку на Константина, оставался в Зимнем дворце. Принц Евгений Вюртембергский вспоминал: «Только при выходе из залы внимание мое слегка остановилось на мрачной и понурой физиономии графа Аракчеева, сердце и совесть которого подвергались одновременной пытке». Впрочем, карьера Аракчеева уже была кончена.

Среди лиц, окружавших Николая Павловича, видели и Н. М. Карамзина, который тогда сильно простудился. Почти целый день он провел в Зимнем дворце и на Дворцовой и Исаакиевской площадях, куда за новостями для императрицы он ходил в придворном мундире, башмаках и шелковых чулках. «Некоторое время мы были без известий, — отметила в дневнике Мария Федоровна. — Карамзин отправился туда, но присоединившиеся к мятежникам негодяи стали бросать в него камнями».

Источники содержат противоречивые указания на место последней встречи Николая Павловича с М. А. Милорадовичем: Дворцовая или Адмиралтейская площадь. Скорее всего, это произошло еще на Дворцовой площади. Адъютант М. А. Милорадовича А. П. Башуцкий оставил яркое описание этой сцены: «Граф М. А. Милорадович прошел через площадь от бульвара, следовательно, он подходил к государю сзади в то время, когда его величество шел вдоль фронта батальона… Все в его появлении было необычайно… Мундир его был расстегнут и частью вытащен из-под шарфа, воротник был несколько оторван, лента измята, галстук скомкан… Но каково же было наше изумление, когда с лихорадочным движением, с волнением до того сильным, что оно нарушало в нем всякое понятие о возможном и приличном, граф, подойдя к государю сзади, вдруг резко взял его за локоть и почти оборотил его к себе лицом. Взглянув быстро на это непонятное явление, государь с выражением удивления, но спокойно и тихо отступил назад. В эту же минуту Милорадович горячо и с выражением глубокой грусти произнес, указывая на себя: "Sire s'ils m'ont moi, dans cet etat, il n'y plus que la force, qui puisse agir!"*[11]. He спрашивая ни о чем, государь на эту выходку ответил сперва строгим замечанием: "Не забудьте, граф, что Вы ответствуете за спокойствие столицы", и тотчас же приказанием: "Возьмите Конную гвардию и с нею ожидайте на Исаакиевской площади около манежа моих повелений, я буду на этой стороне с преображенцами близ угла бульвара". При первом слове государя Милорадович вдруг, так сказать, очнулся, пришел в себя; взглянув быстро на беспорядок своей одежды, он вытянулся, как солдат, приложил руку к шляпе, потом выслушал повеление, молча повернулся и торопливо пошел назад по той же дороге». На подвернувшихся санях обер-полицмейстера А. С. Шульгина, от которого, как всегда, попахивало спиртным, М. А. Милорадович, спешив хозяина, в сопровождении своего адъютанта отправился прямо к Сенатской площади. Когда стало ясно, что через площадь не проехать, он кружным путем добрался до казарм Конной гвардии, где встретился с А. Ф. Орловым. Конногвардейцы, явно не спеша, седлали лошадей, выполняя команду на построение. Прождав 23 минуты, М. А. Милорадович в нетерпении сел на лошадь адъютанта командира полка и поскакал на Сенатскую площадь.

Вскоре со стороны Сенатской площади раздались первые выстрелы. Когда, по словам П. Деменкова, «какой-то генерал» подъехал к императору и «доложил о полученной графом Милорадовичем смертельной ране, то на лице государя выразилось глубокое сострадание. Однако к славе его должно прибавить, что он не смутился». «Генералом», сообщившим о ранении М. А. Милорадовича, на самом деле был полковник А. М. Голицын. По различным данным, это произошло между двенадцатью часами и половиной второго. Вероятнее всего, роковой выстрел члена Северного общества отставного поручика Астраханского кирасирского полка П. Г. Каховского прозвучал в первом часу, возможно, между 20 и 30 минутами первого. Когда раненого М. А. Милорадовича заносили в находящиеся неподалеку казармы Конногвардейского полка, на рыжей лошади появился А. X. Бенкендорф. Никак не отреагировав на случившееся, он демонстративно проскакал мимо.

Во время выстрела Николай Павлович находился уже на Адмиралтейском бульваре — обширном плацу, примыкавшем эспланадой к Адмиралтейству. Примерно к этому же времени, но еще до выстрела в М. А. Милорадовича, относится таинственная «челночная дипломатия» А. И. Якубовича. Он зачем-то подошел к Николаю Павловичу с предложением посредничества: «Ваше Величество, я был против Вас, теперь же я хочу умереть за Вас!» Государь поцеловал его и сказал: «В таком случае, поди к возмутителям и уговори их сдаться». Позднее и Николай I, и один из конногвардейских офицеров барон И. И. Велио отметят в воспоминаниях, что А. И. Якубович с черной повязкой на голове, прикрывавшей незаживающую рану, полученную на Кавказе, показался им подозрительным и неприятным человеком. «У меня рука чесалась разбить ему череп, так он мне казался опасным», — записал позднее раненный в этот день и потерявший после ампутации руку И. И. Велио. Действительно, А. И. Якубовича сопровождала во время его передвижений наемная карета, в которой, по свидетельству А. П. Башуцкого (Якубович подвозил его затем в Зимний дворец), находились два пистолета, ружье, шашка и кинжал. Когда утром следующего дня А. И. Якубович был арестован и приведен для допроса, за ним внесли весь этот арсенал, завязанный в узел.

Николай Павлович и в самом деле находился в смертельной опасности. Правда, «романтик» и болтун А. И. Якубович, так же как и решительный П. Г. Каховский, отказался накануне от цареубийства. Но оставался еще полковник А. М. Булатов, более двух часов находившийся шагах в двадцати от Николая с заряженным пистолетом. Как он признался потом императору, он так и не решился произвести выстрел. Да мало ли от кого еще могла исходить угроза?! Несмотря на вполне реальную опасность, Николай Павлович, подозревавший чуть ли не всех, предпочитал все же лично исполнять обязанности батальонного командира, пока части, принявшие присягу, не заблокировали восставших.

Вскоре после выстрелов на Сенатской площади первые два эскадрона Конной гвардии вынеслись на рысях из-за временных заборов, окружавших строящийся Исаакиевский собор, и А. Ф. Орлов доложил, что отставшие будут «сейчас». Они действительно прибыли и стали выстраиваться спиной к дому князя А. Я. Лобанова-Ростовского — известному «дому со львами» (Адмиралтейский, 12). Прибытие конногвардейцев имело чрезвычайно большое значение. Шефом этого полка был сам цесаревич Константин Павлович. Николай тотчас подъехал к конногвардейцам и обратился по-уставному: «Здорово, ребята!» Затем, напомнив, что еще до назначения цесаревича он в детстве также был их шефом, Николай Павлович задал вопрос: «Признаете ли Вы меня за Вашего царя?» Конногвардейцы ответили: «Ура!».

Первая из нескольких вялых, скорее демонстративных атак конногвардейцев на каре московцев была отбита. Когда же Николай Павлович выехал вместе с А. X. Бенкендорфом на Сенатскую площадь, он был встречен выстрелами. Тем временем В. Ф. Адлерберг был послан к шталмейстеру В. В. Долгорукову с целью «приготовить загородные экипажи для матушки и жены», чтобы «в крайности выпроводить их под прикрытием кавалергардов в Царское Село». Принц Евгений Вюртембергский пишет, что он посоветовал предпринять аналогичные меры шталмейстеру Ф. В. Самарину. В то же время Николай Павлович неоднократно посылал в Зимний дворец А. Ф. Орлова с информацией о развитии событий. Наконец, распорядившись о подвозе артиллерии, он сам поспешил во дворец, чтобы убедиться в подходе Саперного батальона. Именно тогда у здания Главного штаба произошла знаменательная встреча с мятежными лейб-гренадерами, которых вел поручик Н. А. Панов. Перед этим около 900 гренадеров под его командованием уже перешли по льду Неву в районе Мраморного дворца и по Миллионной улице направились к Зимнему дворцу. Вероятно, их появление у Зимнего дворца было далеко не случайным, а соответствовало планам Северного общества. Но гвардейские саперы уже были на месте. С. А. Хомяков в письме к сыну, бывшему конногвардейцу и будущему славянофилу А. С. Хомякову, писал: «Говорят, что саперы предупредили это покушение только пятью минутами». Вот что свидетельствует один из офицеров лейб-гвардии Саперного батальона: «Едва успел он (батальон. — Л. В.) выстроиться на большом дворе, как в главных дворцовых воротах послышался шум и громкий говор, от которого доходили до саперов только слова: "Раздайтесь! Пропустите!" Вслед за тем с криками "ура!" показалась у входа во двор нестройная толпа солдат лейб-гвардии Гренадерского полка в шинелях и фуражках, державших ружья наперевес». Присутствие Саперного батальона во дворе оказалось неожиданностью: «Поручик Панов остановился перед ним в недоумении и нерешимости. По прошествии нескольких минут, махнув опять шпагою, он закричал: "Ребята! Да это не наши, правое плечо вперед, за мною марш"».

Гренадеры выбежали со двора, «оставив саперов в раздумье… Саперы поняли только, что их хотя и пассивное присутствие во дворе Зимнего дворца спасло царственные… лица от величайшей опасности». Взводы Саперного батальона были распределены по основным подъездам и входам в Зимний дворец. Впрочем, наблюдавший за этой сценой из окна Зимнего дворца В. Р. Марченко отметил, что и до этого лестницы во дворце «были набиты солдатами с ружьями». Вероятно, это были солдаты караула.

Вот тогда-то гренадеры во главе с Н. А. Пановым бросились от Зимнего дворца к Сенатской площади, но у здания Главного штаба им преградили путь кавалергарды. Направлявшийся к Зимнему дворцу Николай Павлович стал невольным свидетелем этого инцидента. Вот что писал об этом адъютант А. X. Бенкендорфа: «Начало смеркаться. В это время бегут роты Лейб-гренадерского полка по площади от дворца и кричат: "Конституцию!" На вопрос, что они разумеют под этим, они отвечали: "Жену Константина Павловича!" Государь приказал пропустить этих несчастных к мятежникам…» Об этом же рассказывал и арестованный по подозрению в принадлежности к тайному обществу Г. А. Перетц. Впрочем, он уточнил: «… В армии бунтовавшие солдаты будто бы знали цель общества, что им обещано было уменьшение службы и прибавка жалованья».

Убедившись в прибытии саперов, Николай Павлович вернулся к Сенатской площади, где кроме гренадер Н. А. Панова к восставшим присоединилось 200 гренадер, которых другой дорогой привел к площади поручик А. Н. Сутгоф, и около 1100 моряков Гвардейского экипажа во главе с Н. А. Бестужевым. Всего восставших было уже около трех тысяч человек. Поскольку нерешительные атаки конногвардейцев не принесли успеха, Николай Павлович продолжал сосредоточение войск, добившись 3-4-кратного превосходства. Однако в стойкости многих частей приходилось сомневаться. Безрезультатными оказались и переговоры с мятежниками, в том числе Петербургского митрополита Серафима и Киевского Евгения (после половины третьего), а также обращение великого князя Михаила Павловича, прибывшего на площадь во главе с остатками Московского полка. Правда, мятежные московцы во избежание контактов со своим августейшим шефом уже были поставлены внутри каре лейб-гренадеров. Безуспешно пытался уговорить матросов Гвардейского экипажа командующий гвардейским корпусом генерал от кавалерии А. Л. Воинов.

Тем временем посланные за артиллерией дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов и вдогонку ему командующий гвардейской артиллерией генерал-майор И. О. Сухо-занет прибыли с четырьмя орудиями 1-й легкой пешей батареи 1-й артиллерийской бригады. Батареей командовал поручик И. М. Бакунин. Когда артиллерия стояла еще на Гороховой улице, в окружении Николая Павловича стали говаривать о необходимости ее использования. Николай Павлович ответил по-французски: «Да, но я еще не совсем уверен в артиллерии». Интересно, что даже французский посланник Ла Ферронэ, находившийся в гуще событий рядом с Николаем Павловичем, сказал: «Становится темно, и мне кажется, государь, что без пушек обойтись нельзя, потому что кабаки дадут случай развернуться бунту в городе». Кстати, о возможности такой меры говорил накануне восстания А. И. Якубович, но это предложение было отвергнуто К. Ф. Рылеевым. В необходимости использования «последнего довода королей» убеждали Николая Павловича также К. Ф. Толь и И. В. Васильчиков. К половине третьего орудия были выдвинуты на угол Адмиралтейского бульвара напротив Сената.

Николай Павлович продолжал колебаться. Он не любил кровопролития, что будет отмечено наблюдателями во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Но начинал доминировать другой фактор. Николай Павлович записал: «Погода из довольно свежей становилась холоднее, снегу было весьма мало и оттого весьма скользко; начинало смеркаться, — ибо был уже 3 час пополудни». Как всегда, император точен в деталях. По расчетам Института теоретической астрономии, солнце зашло в тот декабрьский день без двух минут три. Темнота была на руку восставшим. Нельзя было допустить ошибки, учитывая, что настроение толпы, собравшейся в районе Сенатской площади, было иное, нежели днем у Зимнего дворца. Неустойчивым оставалось и настроение части присягнувших войск.

Распространенная легенда о том, что орудия прибыли без снарядов, опровергается показаниями одного из офицеров-артиллеристов — подпоручика Н. В. Бахтина. Тогда, пишет он, «было положение иметь в батарее боевых снарядов, кажется, 10, а поэтому оных хватило для усмирения мятежа». Но за дополнительными картечными зарядами действительно посылали. Полковник А. В. Нестеровский приказал тому же Н. В. Бахтину отправиться с зарядным ящиком в артиллерийскую лабораторию на Выборгской стороне. Взяв первого попавшегося извозчика, подпоручик отправился в путь, но в лаборатории без письменного приказания ему зарядов не выдали, и он с пустым зарядным ящиком вернулся назад. К тому моменту, когда он еще отправлялся на Выборгскую сторону, орудия уже сделали четыре выстрела картечью, при возвращении он застал «дело оконченным: бунтовщики бежали по направлению от Сената через Неву, где собирались в группы, по которым было сделано еще три выстрела».

Начало артиллерийского огня зафиксировано во многих мемуарах. Последним парламентером, посланным Николаем Павловичем, был артиллерийский генерал И. О. Сухозанет, и это явилось прозрачным намеком восставшим. Когда ему прокричали «подлеца», он поскакал назад, условленным знаком на скаку выдернув из шляпы белый султан. Был конец четвертого — начало пятого часа пополудни.

По приказу Николая Павловича, первый выстрел был сделан поверх каре. В письме к М. А. Корфу, написанном через много лет генерал-адъютантом Л. И. Философовым, говорится: «…Трижды Николай Павлович отдавал звонким голосом команду: "Пальба орудиями по порядку; правый фланг, начинай! Первая!" и приказывал: "Отставь!". Наконец, сказав: "Первая!", поскакал ко дворцу. Пальник, два раза слышавший команду "отставь", не торопился выполнять приказ "пли!". На вопрос командира взвода: "Что ты не стреляешь?" — последовал ответ вполголоса: "Свои, Ваше благородие". — "Ежели бы я стоял перед дулом, то и тогда не должен бы ты был останавливаться!" — закричал командир батареи поручик И. М. Бакунин». Далее Л. И. Философов вспоминал: «Выстрел тотчас последовал, за ним второй, третий, так поспешно один за другим, что едва на седьмом выстреле канониры наши расслышали дробь для прекращения пальбы, с третьего выстрела уже раздавшуюся, и то, когда мы все офицеры, на батарее бывшие, бросились их останавливать».

Расположение орудий, выдвинутых вплотную на расстояние каких-нибудь 100 метров, было следующим: три орудия — на углу Адмиралтейского бульвара и Сенатской площади (на левом фланге, здесь же до открытия огня находился Николай Павлович); одно — у манежа Кон но-гвардейского полка под командованием великого князя Михаила Павловича. (Редкий случай, когда шеф всей русской артиллерии командовал одним орудием!) Огонь продолжался не более четверти часа. Позднее М. А. Корф на полях рукописи воспоминаний И. О. Сухозанета напишет: «Сделаны из трех орудий картечи две очереди. Потом забили дробь — первые два орудия стрельбу прекратили, а третье, ставшее по направлению к Галерной, пустило два, а может быть, и три ядра». Пожалуй, здесь допущена одна неточность: ядрами стреляли по льду Невы, а по Галерной улице — картечью, так что картечные пули долетали до конца улицы. В этой связи С. А. Хомяков писал сыну (напомним, бывшему конногвардейцу): «Вашему бывшему полку приказано было произвести атаку. По недостатку места она была сделана на рысях и отбита. Тогда государь, отступив немного в сторону, приказал действовать артиллерией. Было сделано 8 выстрелов картечью. На первый выстрел, пущенный поверх голов, бунтовщики отвечали криком: "Да здравствует свобода!" Второй выстрел, лучше направленный, несколько ослабил крики "ура", а третий смешал бунтовщиков и обратил их в бегство, они направились по Галерной. Четвертый, пятый и шестой выстрелы, врезавшись в их беспорядочную толпу на этой узкой улице, произвели страшные опустошения, седьмой и восьмой, направленные против нескольких кучек, собиравшихся на льду Невы, не достигли их, потому что стреляли ядрами». Офицер-артиллерист Н. В. Бахтин упоминает не о двух, а о трех выстрелах по льду Невы. Еще более противоречивы показания свидетелей о позиции того орудия, которое было выдвинуто для ведения огня по льду Невы: 1) у памятника Петру I; 2) на парапете набережной; 3) на Исаакиевском мосту (наименее вероятно). Но более важно другое. В целом уложились в табельное число выстрелов — не более десяти, а скорее всего — восемь.

От количества выстрелов, естественно, зависело число жертв, относительно которых свидетельства современников особенно противоречивы. От 70–80 человек (официальная цифра) до тысячи человек. Эти крайние цифры, так же как и «точная» цифра, приведенная в записке С. Н. Корсакова — 1271 человек убитыми, мало убедительны. В последнем случае к убитым, в основном «черни» из числа любопытных, нужно было бы приплюсовать в четыре раза больше раненых и тогда общее число жертв сравнялось бы с числом жертв печально известного дня 9 января 1905 года! Если исходить из четырех картечных выстрелов, то, как считал военный историк Г. С. Габаев, официальная цифра по числу убитых была правдоподобной. Но при шести, как минимум, картечных выстрелах потери должны быть большими. Известно, что картечный заряд ближнего действия, предназначенный для расстояний до 200 саженей (около 400 метров), представлял собой картонный цилиндр с латунным поддоном, причем в цилиндре находилось 100 круглых кованых чугунных пуль (картечин). Но близкое расстояние (около 100 метров) на самом деле должно было не увеличить, а уменьшить число жертв, так как в этом случае картечь в значительной части пролетала поверх каре, оставляя в здании Сената и соседних домов многочисленные отметины. Кто-то мог также погибнуть от ружейного огня и во время преследования кавалерией, утонуть в образовавшихся при стрельбе ядрами по льду Невы полыньях… Потери со стороны правительственных войск, включая умерших от ран, были незначительны. Вероятно, общее число убитых вряд ли превышало 200 человек, а вместе с ранеными — 700 человек. Как известно, обер-полицмейстер А. С. Шульгин получил приказание к утру очистить площадь и прилегающие улицы от трупов. По свидетельствам современников, он не нашел ничего более умного, как ночью сбрасывать трупы прямо в полыньи на Неве. Узнав об этом, «государь был очень недоволен».

Но вернемся к тому моменту, когда Николай Павлович, не дожидаясь окончания артиллерийского огня, повернул лошадь к Зимнему дворцу. О его появлении там рассказывает В. И. Фелькнер: «Государь… сошел с коня у главных ворот и приветствовал л-гв. Саперный батальон словами: "Здорово, мои саперы!" Затем в кратких словах рассказав им ход несчастных событий этого дня, государь удостоил благодарить саперов за их верность и усердие, которое обещал никогда не забыть. "Если я видел сегодня изменников, сказал государь, то с другой стороны, видел также много преданности и самоотвержения, которые останутся для меня всегда памятными"». Императрица Александра Федоровна запишет: «Когда я обняла Николая 14 декабря на маленькой лестнице, я чувствовала, что он вернулся ко мне другим человеком».

Свои детские впечатления об этом дне оставила и великая княжна Ольга Николаевна. В своих воспоминаниях дочь Николая писала: «14 декабря мы покинули Аничков дворец, чтобы переехать в Зимний, входы которого можно было лучше защищать в случае опасности. Я вспоминаю, что в тот день мы остались без еды, вспоминаю озадаченные лица людей, празднично одетых, наполнявших коридоры, Бабушку с сильно покрасневшими щеками. Для нас устроили наспех ночлег: Мэри (Марии Николаевне. — Л. В.) и мне у Мама на стульях. Ночью Папа на мгновение вошел к нам, заключил Мама в свои объятья и разговаривал с ней взволнованным и хриплым голосом. Он был необычайно бледен». Обе императрицы многое могли видеть собственными глазами, так как Адмиралтейская площадь далеко просматривалась из окна. Александра Федоровна сдержала свое слово, и императрица-мать особо отмечала ее стойкость: «Эти страшные события здесь под окнами! Жизнь обоих сыновей моих в опасности… несчастные, обольщенные солдаты, сбитые с толку избытком верноподданничества!. Утешением мне служит то, как выказал себя мой сын Николай; и лучшею поддержкою ему служила его жена, держала себя превосходно. Милая, милая дочь моя!» Но события дня не прошли для Александры Федоровны бесследно. Когда Николай Павлович в сопровождении А. X. Бенкендорфа, А. Ф. Орлова и И. В. Васильчикова проследовал во внутренние покои, то, по позднейшему свидетельству маркиза де Кюстина, нашел жену, пораженную нервными конвульсиями головы. Отныне эти припадки будут преследовать ее.

Что касается оценки поведения самого Николая Павловича, мнения современников весьма противоречивы. Даже Николай Павлович иногда противоречил сам себе. «Я не трушу», — сказал он тогда Е. Ф. Комаровскому. Потом, в другой раз, княгине Сайн-Витгенштейн признается, что был 14 декабря далеко не храбр, «но долг заставлял меня побороть себя». А вот отзыв уважавшего Николая 1 артиста П. А. Каратыгина: «Известно всем, что это несвоевременное представление на Руси имело несчастное fiasco благодаря твердости и мужеству молодого императора». Николай Павлович действительно был на пределе физических возможностей. Он опасался не только и не столько за себя, сколько за семью. О ней были все его помыслы. Перед применением артиллерии он посылал предупредить о выстрелах. К семье он спешил и после команды открыть огонь.

В это время в Зимнем дворце уже около пяти часов томились неизвестностью приглашенные: государственные сановники, высшее духовенство, военные и гражданские чины, дамы, съехавшиеся на торжественный молебен по случаю воцарения, который был назначен первоначально на час дня (по другим данным, на два часа). По свидетельству В. И. Фелькнера, молебен состоялся в 6 часов вечера «с обыкновенною в таких случаях торжественностью». Секретарь же Марии Федоровны Г. И. Вилламов отметил, что Николай Павлович вернулся с Сенатской площади в 6 часов вечера; благодарственный молебен состоялся в 7 часов, а обед — в 8 часов, после чего присутствующим было предложено провести эту ночь во дворце. Императрица Александра Федоровна отнесла молебен также к семи часам вечера, а М. А. Корф — к половине седьмого. Вероятно, последнее в наибольшей степени соответствует действительности.

Перед молебствием Николай Павлович приказал вынести к лейб-гвардии Саперному батальону семилетнего Александра. Его, одетого в мундир лейб-гвардии Гусарского полка, вынес камердинер Марии Федоровны Гримм. Вызвав вперед солдат, награжденных знаками отличия военного ордена, Николай Павлович разрешил им поцеловать наследника и, перед тем как распорядиться об охране Зимнего дворца, сказал: «Я не нуждаюсь в Вашей защите, но его я вверяю Вашей охране!» Именно эта сцена запечатлена на первом из исторических рельефов памятника Николаю I на Исаакиевской площади.

О действиях Николая Павловича между этой сценой и молебствием подробно рассказывает К. Ф. Толь: «…Отправя наследника к государыне императрице Александре Федоровне, государь сел на лошадь, и мы все за ним поскакали опять к войскам, на площади стоящим. Тут Его Величество поручил мне ехать к графу Милорадовичу, сказать ему, что ему крайне прискорбно, что он пролил кровь при таком несчастном случае, и приказал мне обстоятельно узнать о его положении… Гр. Милорадович произнес умирающим голосом: "Скажите государю, что я весьма счастлив, что мог пролить кровь мою в столь важную минуту. Я умираю спокойным, ибо чувствую, что исполнил долг, как всякому истинно русскому прилично" (М. А. Милорадович по национальности был серб. — Л. В.). Граф Милорадович лежал на постели, около него стояли доктора: Рюль, Крейтон и другие, от которых узнал я, что он ранен пулею, которая, попав в правый бок, остановилась около левой лопатки, где и вырезана была. Для прислуги находились камердинер государя и несколько придворных служителей. При сем случае доктора Рюль и Крейтон сказали мне, что рана весьма опасна, и он от оной умереть должен. С сим печальным известием возвратился я к государю, которого нашел у средних ворот Зимнего дворца. Донесение мое принято было Его Величеством с крайним соболезнованием. После сего государь, сойдя с лошади, прошел к государыне Марии Федоровне, а находившиеся при нем вошли в залу, где весь двор собран был, чтобы идти в церковь служить молебен». Операцию М. А. Милорадовичу, не получившему до этого ни одного ранения в пяти десятках сражений, проводил его домашний врач военный медик В. М. Буташевич-Петрашевский (отец известного М. В. Буташевича-Петрашевского). Присутствовали также адъюнкт-профессор Медико-хирургической академии И. П. Буяльский, хирург лейб-медик Н. Ф. Аренд и Буш. Посмотрев на вырезанную пулю, М. А. Милорадович воскликнул: «О, слава Богу! Это пуля не солдатская. Теперь я совершенно счастлив!» Отставным поручиком П. Г. Каховским была выпущена пистолетная «злая пуля с хвостиком».

После К. Ф. Толя к М. А. Милорадовичу по поручению Николая Павловича приезжали справляться о состоянии здоровья князь В. С. Трубецкой (будущий генерал от кавалерии, член Государственного совета и сенатор), а позже флигель-адъютант Николая Павловича А. А. Кавелин. Последний прибыл с собственноручным письмом от государя «в семь или в начале восьмого часа». Вероятно, поведение М. А. Милорадовича в критические минуты 14 декабря полностью реабилитировало его в глазах Николая Павловича. «Твой друг искренний» — так подписался государь в письме к умирающему генералу, выражая надежду на Бога. Пулю, смертельно его ранившую, М. А. Милорадович попросил А. А. Кавелина передать Николаю Павловичу: «Доложите Его Величеству, что я очень рад, принося ему и Отечеству на жертву свою жизнь. Это всегда была участь моя». Почти теми же словами передает эту фразу и его адъютант. Впоследствии каска и шпага Милорадовича хранились под стеклянным колпаком в Аничковом дворце в кабинете Николая Павловича. Зла на него император не держал. Граф М. А. Милорадович умер на солдатской койке в казармах лейб-гвардии Конного полка, прижимая к груди письмо Николая Павловича. Это произошло в три четверти третьего часа ночи с 14 на 15 декабря. Заходивший ночью на главную гауптвахту Зимнего дворца грустный и озабоченный великий князь Михаил Павлович сообщил об этом караулу. Последние часы с М. А. Милорадовичем провел Евгений Вюртембергский, сжимавший руку умирающего генерала. Золотого перстня с медальоном, подаренного Марией Федоровной, на руке графа не было; его успели украсть.

После молебна, продолжавшегося около получаса, император еще на полчаса удалился со своей семьей во внутренние покои. Возможно, тогда он и «отобедал» с Александрой Федоровной, так как не ел с самого утра. Если молебен начался около шести часов вечера, то к семи часам Николай Павлович должен был освободиться. Примерно в это время, выйдя из комнаты Марии Федоровны, Николай Павлович увидел в комнате караула среди генералов незадолго до событий 14 декабря приехавшего в столицу эстляндца К. Ф. Толя и приказал ему следовать за ним. В кабинете Николая уже находился главноначальствующий над почтовым департаментом князь А. Н. Голицын (в 1824 году он лишился должности министра народного просвещения, но сохранил свое значение при дворе). Ему были даны приказания относительно почтового департамента. Отпустив А. Н. Голицына, Николай I обратился к К. Ф. Толю: «Ты мне теперь очень нужен. Приведено несколько захваченных офицеров, сними с них допросы, авось либо откроем все их замыслы». Николай отлично понимал необходимость оперативных действий по выявлению организаторов заговора, и его рабочий день не был окончен.

По воспоминаниям К. Ф. Толя, первый допрос начался в 7 часов вечера, последующие затянулись до трех часов дня 15 декабря. Они проводились в комнате, примыкавшей к кабинету Николая Павловича. Не только снаружи, но и внутри Зимнего дворца были приняты дополнительные меры по усилению караулов. Как пишет В. И. Фелькнер, «к 9-ти часам вечера потребован был от л. — гв. Саперного батальона к дверям кабинета государыни императрицы караул при поручике Аделунге, а в некоторых дворцовых залах поставлены были пикеты, также при офицерах…». Арестованных под караулом приводили со связанными за спиной руками с главной гауптвахты Зимнего дворца. Общий надзор осуществляли дежурный генерал-адъютант, командир лейб-гвардии Гусарского полка В. В. Левашов и петербургский комендант П. Я. Башуцкий. Лично К. Ф. Толем было допрошено 13 человек. Среди них Д. А. Щепин-Ростовский, A. Н. Сутгоф, К. Ф. Рылеев, А. А. Шторх, С. Н. Жеребцов, Б. А. Бодиско 1-й, М. К. Кюхельбекер (брат Вильгельма Кюхельбекера), А. И. Якубович, А. О. Корнилович, Е. В. Све-чин, П. Н. Креницын 4-й, один чиновник и, наконец, в седьмом часу утра 15 декабря несостоявшийся диктатор князь С. П. Трубецкой. О последнем из показаний К. Ф. Рылеева уже было известно, что именно он должен был возглавить восставших. Еще нескольких человек допросил B. В. Левашов. Это была вторая бессонная ночь для Николая. В рукописи второго издания книги М. А. Корфа было отмечено, что «государь лег в 3-м часу». Николай Павлович зачеркнул эти слова и вместо них написал: «Ни на минуту не ложился, а пробыл всю ночь, как был в шарфе и шпаге, в беспрерывных допросах приводимых арестованных или в отдаче приказаний и получении донесений со всех концов». Письменные показания, подписанные арестованными, К. Ф. Толь относил в кабинет Николая Павловича, которого «от усталости» находил иногда дремавшим на диване «в полном мундире». Тем не менее он тотчас вставал с дивана и говорил: «Садись, Карл Федорович, читай мне». После этого Николай Павлович писал коротенькие записки коменданту Петропавловской крепости А. Я. Сукину с указаниями о том, как содержать арестантов. Позднее А. Я. Сукин сделал «реестр» этих записок, указав время получения и сняв с них копии. Первая записка, полученная на исходе дня 14 декабря в «12 часов пополудни» (около 12 часов ночи), относилась к правителю канцелярии Российско-Американской компании, отставному подпоручику и издателю К. Ф. Рылееву, имя которого называлось еще в донесении И. И. Дибича, полученном 12 декабря. Николай Павлович писал: «Присылаемого Рылеева посадить в Алексеевский равелин, но не связывая рук; без всякого сообщения с другими, дать бумагу для письма и что будет писать — ко мне, собственноручно мне приносить ежедневно».

Тем временем уже с вечера 14 декабря мороз усилился. Караул на дворцовом дворе развел костры. Необычно для современников выглядел Петербург в ту ночь: «Дворцовая, Адмиралтейская и Сенатская площади представляли вид только что завоеванного города: на них также пылали костры, около которых гвардейские солдаты отогревались и ели принесенную им из казарм пищу. По окраинам этих площадей протянуты были цепи застрельщиков… на углах стояли караулы и при них заряженные орудия… ходили пехотные и разъезжали конные патрули». Арестованные по всему городу солдаты и матросы в сводной колонне, по приказанию Николая I, были доставлены Е. Ф. Комаровским в Петропавловскую крепость (всего около 700 человек).

Сам Николай Павлович, резюмируя свои действия в тот день, приказал занести в свой формулярный список следующее: «14-го декабря 1825 года во время возникшего в Петербурге бунта командовал главною гауптвахтою Зимнего дворца и с находившейся тогда на оной 9-ю егерскою ротою л. — гв. Финляндского полка занимал ворота, ведущие на большой двор; потом, по прибытии 1-го батальона д. — гв. Преображенского полка, лично вел оный и занял им Адмиралтейскую площадь. С прибытием же л. — гв. Конного полка занял и Петровскую площадь. Наконец, принял начальство и над прочими собравшимися войсками гвардии, в сей день в столице находившимися и прибывшими верными долгу присяги. Когда же, при неоднократных увещаниях, толпа бунтовщиков не покорялась, то рассеял оную картечными выстрелами четырех легких орудий № 1-й легкой батареи гвардейской артиллерийской бригады, коими командовал тогда поручик Бакунин. По совершенном рассеянии злоумышленников занял окрестности Зимнего дворца и продолжал начальствовать войсками до минования опасности и роспуска оных по квартирам».

Казалось, что длинный день 14 декабря никогда не закончится. В Зимнем продолжались допросы. По воспоминаниям И. О. Сухозанета, в начале седьмого утра, когда дежурные генерал-адъютанты пили чай, мимо них провели арестованного С. П. Трубецкого, полковника, старшего адъютанта Главного штаба, князя из рода Гедиминовичей. После того как его допросил К. Ф. Толь, князя ввели в кабинет Николая Павловича. Император говорил резко, нервно. После предъявления арестованному манифеста, написанного его рукой, Трубецкому пришлось сознаться в авторстве. Николай Павлович укорял князя, рефреном звучала мысль, что его ожидает «ужасная судьба». И все же в заключение допроса Николай Павлович вдруг сказал, чтобы Трубецкой успокоил жену короткой запиской: «Напишите только: "Я буду жив и здоров"». (В известном кинофильме «Звезда пленительного счастья» последняя фраза — вероятно, сознательно! — была опущена.).

Той же ночью Николай Павлович отправил несколько писем, отразивших его противоречивые чувства. Среди них — письмо от 15 декабря московскому генерал-губернатору князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, одному из немногих, кому Николай Павлович доверял и благоволил. Это письмо было написано крупным нервным почерком — сказалось напряжение тревожной и бессонной ночи. Часть текста написана карандашом (Николай Павлович вообще предпочитал писать карандашом) в виде вставок, словно автор сам сомневался в правильности подобранных слов и выражений: «Я вступил на престол, начав с пролития крови моих подданных. Но смиряюсь перед Богом и прошу Всевышнего, да отвратит от меня и государства навсегда подобные гибельные происшествия. Если бы дошли до Вас нелепые слухи, то поручаю объявить всенародно, что я и весь императорский дом совершенно здоровы; что любовь народа, мне оказанная, и приверженность моей гвардии меня утешают в тяжкой моей скорби… Всем доброжелательный Николай». Ниже приписано: «Твер. пом. Муравьева (Никиту) прошу непременно доставить, жива или мертва, прямо ко мне».

Начинались будни следственного процесса.