НИКОЛАЙ I.

Глава пятая АВГУСТЕЙШИЙ МЕЦЕНАТ. «К пользе, чести и славе России»: Обращение к истокам.

В одном из писем к наследнику Александру, совершавшему образовательное путешествие по России, 19 мая 1837 года Николай Павлович писал, призывая сына любить «нашу матушку Россию»: «Люби ее нежно; люби с гордостью, что ей принадлежен и родиной называть смеешь, ею править, когда Бог сие определит для ее славы, для ее счастия! Молю Бога всякий день в всяком случае, чтоб сподобил тебя на сие великое дело к пользе, чести и славе России».

И своей жизнью, и своей государственной, поистине каторжной работой Николай I опровергает распространенное мнение о непросвещенном абсолютизме «малосимпатичного монарха», столь импонировавшее советским историкам. С самого начала своего царствования, когда еще не была отдана циркуляром по Министерству народного просвещения знаменитая уваровская триада «самодержавие, православие, народность», Николай Павлович был верным последователем идей Н. М. Карамзина. Впоследствии известный либеральный историк А. А. Корнилов в своем университетском курсе истории XIX века (1912 год) сделает вывод: «Подводя итоги этому замечательному тридцатилетию, мы должны признать, что правительственная система императора Николая была одной из самых последовательных попыток осуществления идеи просвещенного абсолютизма. Император Николай по своим взглядам не походил на Людовика XIV и никогда не сказал бы, как тот: "L'Etat c'moi"… И, если бы Карамзин пережил царствование Николая, он должен был бы признать, что опыт осуществления его системы сделан, и вместе с тем должен был бы убедиться, к чему эта система неизбежно приводит, притом именно к чему она приводит в такой обширной, малонаселенной и быстро развивающейся стране, как Россия».

Обращение к национальным истокам стало характерной чертой царствования Николая Павловича, который воспринял восстание на Сенатской площади как явное влияние западных идей. Поддержка отечественной истории, охрана памятников истории и культуры, равно как и использование их в воспитательных и идеологических целях, отвечали личным пристрастиям императора. Ему были одинаково дороги дела Петра I, недавние события войны 1812 года и памятники древних времен.

Одним из символов возвращения к национальным истокам, как это ни парадоксально, стал культ образа Петра I. Парадоксально, потому что Петр как раз насаждал западничество, с которым теперь, в его новом обличье, предстояло бороться Николаю. Если воцарение его старшего брата Александра I вызвало у современников воспоминания о лучших днях Екатерины Великой и абстрактные поэтические ассоциации с античными мотивами и образом Александра Македонского, то совершенно иным было восприятие восшествия на престол императора Николая I. Буквально сразу же после трагических событий на Петровской площади 14 декабря 1825 года авторы многих произведений возлагали надежды на умеренные реформы сверху благодаря мудрости монарха, достойного блаженной памяти Петра Великого. Сопоставление Николая I с его великими предками и прежде всего с Петром I присутствует в стихотворениях Ф. Глинки, А. Мерзлякова, И. Ободовского, А. Полежаева, М. Суханова, В. Федорова, И. Чеславского. Не избежал общих настроений и А. С. Пушкин. В известном стихотворении «Стансы», поднесенном императору через А. X. Бенкендорфа в марте 1826 года, он также возлагал надежды на молодого царя, заканчивая знаменательным четверостишием:

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он неутомим и тверд,

И памятью как он незлобен.

Официальный отзыв последовал через того же А. X. Бенкендорфа: «Государь остался совершенно доволен произведением Пушкина, но не желает, чтобы оно было опубликовано». Как известно, славословий и советов в свой адрес Николай I не любил.

В самом начале царствования Николая Павловича, в 1826 году, Екатерингофский дворец, построенный Петром I для Екатерины, был подчинен по высочайшему повелению Гоф-интендантской конторе. В 1840-х годах дворец был отремонтирован, а личные вещи Петра I переданы в 1850 году в Петровскую галерею Зимнего дворца. Это оказалось кстати, так как в 1924 году деревянный дворец пострадал от пожара и был разобран. Бережно сохранялся и знаменитый Монплезир в Петергофе. Интересны воспоминания Л. Ф. Львова о посещениях дома Петра I Николаем Павловичем, когда он в летнее время жил в Александрии: «Из Александрии ежедневно, несмотря ни на какую погоду, государь пешком в 9 часов утра отправлялся в Большой Петергофский дворец; заходил непременно во дворец Мон-Плезира и, войдя в спальную царя Петра, с благоговением и крестным знамением прикладывался к царскому колпаку, находившемуся на царской постели». В 1844 году был сооружен каменный футляр и над старейшей постройкой столицы, первым деревянным домиком Петра I в Петербурге (архитектор Р. И. Кузьмин) на Петровской набережной. Если верить одному из свидетельств, то Николай Павлович был не прочь получить в подарок от нидерландского короля и домик Петра I в Саардаме.

Заезжий путешественник маркиз Астольф де Кюстин со свойственной ему манерой все упрощать и утрировать сделал в 1839 году в сущности верный вывод о близости образа Петра I царствующему императору: «Люди, знавшие императора Александра, говорят о нем совсем иное: достоинства и недостатки двух братьев противоположны; они вовсе не были похожи и не испытывали один к другому ни малейшей приязни. У русских вообще нет привычки чтить память покойных императоров, на сей раз вычеркнуть минувшее царствование из памяти приказывают разом и чувства, и политика. Петр Великий ближе Николаю, чем Александр, и на него нынче куда большая мода». В отношении Александра I маркиз был прав только отчасти. В то время, когда он писал эти слова, на Дворцовой площади уже несколько лет возвышалась Александровская колонна, венчавшаяся фигурой ангела, лицу которого было придано портретное сходство с лицом покойного императора. Но современное и злободневное звучание петровской тематики было отмечено верно. С упоминания о Петре I началась беседа императора с маркизом де Кюстином во время бала, который давала в Михайловском дворце великая княгиня Елена Павловна. «Я потому так разговариваю с вами, что знаю — вы можете понять; мы продолжаем дело Петра Великого».

Николай I, в отличие от Петра I, не абсолютизировал европейские образцы для подражания. «Упрек этот, обращенный к Петру I и ближайшим продолжателям его дела, — отметил тот же маркиз де Кюстин, — служит дополнением к похвальному слову императору Николаю, который взялся остановить этот нескончаемый поток». И далее, вновь многое утрируя и упрощая, французский путешественник пишет: «Пример императора Николая подтверждает мою оценку; он еще прежде меня подумал о том, что время показной культуры для России прошло и что все здание цивилизации в этой стране требует перестройки; он подвел под общество новый фундамент; Петр, прозванный Великим, не оставил бы от него камня на камне и выстроил заново — Николай действует тоньше. Дабы вернее достигнуть цели, он скрывает ее. Во мне поднимается волна почтения к этому человеку: всю силу воли он направляет на потаенную борьбу с тем, что создано гением Петра Великого; он боготворит сего великого реформатора, но возвращает к естественному состоянию нацию, которая более столетия назад была сбита с истинного своего пути и призвана к рабскому подражательству… Природа зовет русских на великие дела, тогда как во все время их так называемого приобщения к цивилизации их занимали разными безделками; император Николай понял призвание русских лучше своих предшественников, и в царствование его все возвратилось к правде и потому обрело величие».

Став императором, Николай Павлович уделил особое внимание первоисточникам по эпохе Петра I. Когда в 1826 году начальник Московского Главного архива иностранных дел А. Ф. Малиновский через графа К. В. Нессельроде преподнес государю краткий перечень письменных древностей, находящихся в архиве, то Николай I крестиком пометил рукописные книги, с которыми желал бы познакомиться лично. Среди них были книги с современными портретами царей Михаила, Алексея, Федора, Петра и Иоанна. По распоряжению императора наиболее важные документы, считавшиеся секретными, как, например, следственные материалы по делу царевича Алексея, были сосредоточены в особом архивохранилище Архива Министерства иностранных дел. Петровская тема, только намеченная в русской литературе XVIII — первой четверти XIX века, стала популярной именно при Николае I.

Николай Павлович, естественно, жил в иное время, чем Петр I, но их сближало стремление видеть Россию великой державой. Российское Государство было для них выше личности, выше интересов отдельного человека, будь это даже сам император, который обязан показывать пример в службе, точнее, в служении России «ради общего блага подданных». Применяя современную терминологию, они оба были «государственниками».

Особой заботой императора являлись памятники истории и культуры прошлых эпох. Уже в первые годы царствования гражданским губернаторам поступили циркуляры сообщать об имеющихся «древностях». В опубликованной посмертно заметке просвещенного чиновника и известного любителя истории К. С. Сербиновича читаем: «Известно, что император Николай Павлович очень дорожил отечественными древностями и стариной, заботился о восстановлении и сохранении памятников живописи, зодчества и ваяния, основал Археографическую комиссию, Археологическое общество и некоторые другие учреждения, на которые возложено было собрание, хранение и издание старинных документов и летописей, производство раскопок и вообще приведение в известность памятников отечественной старины».

Весьма характерны в этом плане воспоминания художника Ф. Г. Солнцева, бывшего одним из первых профессиональных художников-реставраторов. В 1833 году по заданию А. Н. Оленина он работал в Новгороде и привез более ста рисунков новгородских древностей. Николай I, сам занимавшийся в юности живописью и гравюрой, смог оценить профессионализм и точность рисунков. Художнику была назначена ежегодная персональная пенсия. В 1836 году, пишет Ф. Г. Солнцев, «императору Николаю Павловичу, любителю и ценителю отечественной старины, угодно было восстановить царские терема — драгоценный памятник XVII века». Речь идет о Теремном дворце 1635–1636 годов. В загородных дворцах под Москвой художник нашел подлинные образцы мебели, карнизов, наличников того времени, которые были использованы при восстановлении интерьера и наружного убранства Теремного дворца. Во время пребывания в Москве в конце 1836 года Николай I посетил дворец. Молча прошел он по всем комнатам и наконец обратился к Ф. Г. Солнцеву: «Польза, честь и слава, ныне и присно, вовеки веков, аминь. Пойдем, я представлю тебя императрице. Не заживайся здесь; отдохни от трудов. Тебе здесь холодно; приезжай в Петербург, я тебя погрею». В Петербурге министр императорского двора П. М. Волконский передал художнику крест ордена Святого Владимира, и только тогда Ф. Г. Солнцев понял, что слова Николая I «польза, честь и слава» — девиз этого ордена — были произнесены императором не случайно. Во время другой поездки Николая I в Москву Ф. Г. Солнцев, хорошо изучивший экспонаты Оружейной палаты, смог грамотно и толково дать все необходимые пояснения и перевести надписи вязью. Император обратился к сопровождавшим его служителям музея: «Не стыдно ли вам. Столько лет служите здесь и ничего толком объяснить не умеете. Он лучше вас знает».

После смерти А. Н. Оленина император взял зарекомендовавшего себя художника под свое покровительство. В 1843 году по личному распоряжению Николая I Ф. Г. Солнцев осматривал монастыри и церкви в Киеве, Витебске, Могилеве и Чернигове. В сентябре 1843 года он должен был доложить свои соображения о ремонтных работах в Софийском соборе. «Ну, что ты поделываешь? Тебя не любят там?» — спросил император, указывая на Киево-Печерский монастырь. Ф. Г. Солнцев доложил, что под более поздней штукатуркой он нашел древний слой, выполненный на растительном клее без песка, на котором может находиться древняя живопись. «Открой мне это», — сказал государь при расставании с художником. «Мы отбили немного штукатурки, — продолжает Ф. Г. Солнцев, — и совершенно явственно обозначились две фигуры, с которых я тут же нарисовал кроки… Так, благодаря благосклонному вниманию и покровительству покойного государя Николая Павловича, довелось мне срисовать фрески и открыть ныне столь известные в археологии мозаики Киево-Софийского собора». Митрополит Филарет был недоволен произошедшим и летом 1844 года при очередном посещении Николаем I Киева заговорил об этом: «Ваше Величество, открытие и возобновление древней живописи здешнего собора повлечет староверов к поощрению в их лжемудриях». — «Я, владыко, не смотрю, как молятся, лишь бы молились, — заметил государь. — Ты любишь старину, и я люблю. Теперь в Европе дорожат малейшею старинною вещью. А мы, возобновляя древнюю живопись, можем ли думать, что оказываем предпочтение староверам. Вздор. Не противоречь». Естественно, реставрация 1844–1852 годов, так же как и более поздняя, в конце XIX века, была далека от совершенства; стенопись частично оказалась записана масляными красками. И только в середине XX века древняя живопись была полностью освобождена от позднейших наслоений.

Поддержанный императором, Ф. Г. Солнцев в своих многочисленных поездках по России «срисовывал» памятники во многих русских городах: Александровской слободе, Белозерске, Витебске, Владимире-на-Клязьме, Изборске, Коломне, Ладоге, Могилеве, Москве, Новгороде, Новом Иерусалиме, Орле, Осташкове, Печоре, Пскове, Рязани, Суздале, Твери, Тихвине, Торжке, Троицкой лавре, Туле, Чернигове, Юрьеве-Польском. С 1838 года он начал работать над рисунками «Древностей Российского государства», литографии которых удалось издать только в 1846–1853 годах благодаря субсидии Николая I в размере 100 тысяч рублей ассигнациями.

Кроме сохранения памятников истории и культуры Николай Павлович осуществляет обширную программу увековечивания исторических событий в новых для России формах монументальной пропаганды. Прежде всего он обратился к недавнему славному военному прошлому России. Это контрастировало с позицией Александра I, который демонстративно избегал проявления национальных чувств, не посетил ни одного из мест событий Отечественной войны 1812 года и саму победу приписывал исключительно Промыслу Божию. Подавление польского восстания, открытие Александрийской колонны (1834), свидание с австрийским императором и прусским королем в Калише (1835), двадцать пятая годовщина войны с Наполеоном в Вознесенске Херсонской губернии (1837), открытие монумента на Бородинском поле (1839) сопровождались парадами и маневрами, прославляющими воинскую доблесть России. Ряд публикаций художественного и исторического характера, а также театральные постановки на сюжеты из русской истории также соответствовали сценарию николаевского царствования.

Те же цели преследовало и установление памятников, посвященных историческим событиям и выдающимся соотечественникам. В 1917 году в России насчитывалось более тысячи памятников, но в основном их установка проходила уже в первое десятилетие XX века. В соответствии с русской православной традицией памятные места ознаменовывались сооружением храмов и часовен. Император Петр I вплотную приблизился к идее создания светских памятников на местности, но задуманные проекты остались неосуществленными. К началу царствования Николая I имелись лишь единичные памятники.

При Николае же было поставлено более сотни памятников. Расположив известные нам произведения монументальной скульптуры в хронологической последовательности, мы увидим, что только четыре года (1829, 1830, 1843 и 1854) не отмечены их возведением. Многие памятники были сооружены на средства казны или при поддержке государства и под патронажем Николая Павловича. В меньшей степени памятники сооружались городскими обществами или частными лицами. Тематика их была достаточно разнообразна. Во-первых, это памятники державным предшественникам: князьям Владимиру Святому, Дмитрию Донскому, царям Михаилу Федоровичу (вместе с И. Сусаниным) и Петру I (четыре государственных и один частный), Екатерине II (два памятника на средства городских обществ), Павлу I (в Гатчине), Александру I (памятники в Петербурге, Варшаве, Грузине и Царево-Александровском руднике близ Миасса). Во-вторых, это немногочисленные и скромные памятники и памятные знаки, посвященные членам императорской семьи: императрицам Марии Федоровне и Александре Федоровне (в Умани и Гельсингфорсе), цесаревичу Александру Николаевичу (в Воткинске). Самому Николаю I при его жизни (в 1846 году, по инициативе М. С. Воронцова) был поставлен только памятный знак в виде чугунного креста на месте аварии в Тифлисе в 1837 году. Несколько обелисков в честь пребывания Николая I во время Русско-турецкой войны было установлено в Бессарабии: в Болграде на месте смотра войск и слушания литургии (1838), а также на месте переправы через Дунай в Сатунове (1891).

Из исторических деятелей увековеченными при Николае I оказались Ермак, Иван Сусанин (на памятнике Михаилу Федоровичу), князь Г. А. Потемкин-Таврический, англичанин-меценат Джон Говард, М. И. Кутузов и М. Б. Барклай-де-Толли. Русско-турецкие войны при Екатерине II были запечатлены в памятниках Кагульского поля и князю В. М. Долгорукову-Крымскому в Симферополе, а Русско-персидская война 1804–1813 годов в царствование Александра I — в монументе главнокомандующему князю П. Д. Цицианову. При Николае Павловиче появляются первые монументы в честь деятелей науки и культуры: памятники Витусу Берингу, М. В. Ломоносову, Г. Р. Державину, И. А. Крылову в Санкт-Петербурге, Н. М. Карамзину в Симбирске, И. Ф. Богдановичу в Курске. Отдельно можно выделить памятники в честь научных открытий, в частности посвященные обнаружению скелета мамонта (на Украине) и геодезической съемке меридиана (в Бессарабии).

В 1835 году был разработан проект первой крупной программы по установке единого комплекса памятников на местах главных сражений Отечественной войны 1812 года. В сущности, это был первый план монументальной пропаганды в России. Всего предполагалось установить 16 монументов трех классов, изготовленных из чугуна без фигур и «мелочных непрочных украшений». Из представленных монументов император отобрал три, исполненных А. У. Адами-ни. Скульптор подготовил оригинальный проект чугунной колонны с церковной главой. До 1849 года в первую очередь были сооружены памятники в Бородине, Смоленске, Ковно (Каунасе), затем — в Малоярославце и Красном. В начале 1848 года в связи с нехваткой в казне средств программа была свернута, однако уже отлитые к тому времени монументы установили в Полоцке и Клястицах. Таким образом, всего было поставлено семь монументов (1 — первого разряда, на Бородинском поле, и 6 — второго класса). По образцу памятников второго класса были поставлены памятники в память сражений с поляками при Грохове, Воле, Остроленке, а также в память взятия Ахалциха во время Русско-турецкой войны. Фактически на основе этого же проекта А. П. Брюлловым был выполнен памятник Дмитрию Донскому на Куликовом поле в 1850 году.

Известны также немногочисленные частные памятники, поставленные в царствование Николая Павловича: Петру I, Екатерине II в селе Троицком, Александру I в Грузине по заказу А. А. Аракчеева, императрице Марии Федоровне в имении Кузьминки под Москвой, князю В. М. Долгорукову-Крымскому в Симферополе, а также памятник поэту И. Ф. Богдановичу в Курске.

Следует согласиться с мнением К. Г. Сокола, который отметил особую роль Николая I в этой сфере деятельности: «Роль императора — вовсе не преувеличение: он был инициатором сооружения многих памятников и утверждал их проекты». Именно в царствование императора Николая I в обществе формируется новое восприятие памятников по истории Отечества.

В дальнейшем эти тенденции нашли отражение в ува-ровской триаде: «православие, самодержавие и народность», названной, с легкой руки А. Н. Пыпина, теорией «официальной народности». Сформулированная еще историком М. П. Погодиным, она получила официальное признание в знаменитом циркуляре, направленном попечителям учебных округов министром народного просвещения С. С. Уваровым в 1834 году. Уваров предложил обширную программу, основанную на принципах русской государственности и культуры. Целью ее было «приноровить общее всемирное просвещение к нашему народному быту, к нашему народному духу, утвердить его на исторических началах православия, самодержавия и народности». При любой реформе, направленной на дальнейшую модернизацию России, следовало учитывать ее исторический уклад. «Направление, данное Вашим Величеством министерству, и его тройная формула, — писал С. С. Уваров императору в 1843 году, — должны были восстановить против него все, что носило еще отпечаток либеральных и мистических идей…».