НИКОЛАЙ I.

«Я жестоко наказан за излишнюю доверчивость…»: Накануне войны.

Как- то уже во время Крымской войны Николай Павлович сказал графу П. Д. Киселеву: «Я жестоко наказан за излишнюю доверчивость по отношению к нашему молодому соседу (австрийскому императору Францу Иосифу I. — Л. В.). С первого свидания я почувствовал к нему такую же нежность, как к собственным детям. Мое сердце приняло его с бесконечным доверием как пятого сына. Два человека пытались избавить меня от столь сильного заблуждения. Я был возмущен и несправедливо отнесся к их добрым намерениям. Ныне я признаю это и прошу у них прощения за мое ослепление». Речь шла об Австрии, но нечто похожее Николай Павлович мог бы сказать и в адрес английских «джентльменов».

Прелюдией Крымской, или Восточной, войны стало новое обострение восточного вопроса. В рутинных спорах о «святых местах» в Палестине никто сначала не заметил грозных признаков надвигающейся бури. В 1850 году православный патриарх Иерусалимский Кирилл обратился к турецким властям с просьбой разрешить починку главного купола храма Святого Гроба Господня. Тогда же в Париже появилась брошюра священника Боре, обвинявшего палестинское православное духовенство в захвате некоторых святынь, принадлежавших ранее католической церкви. В мае того же года французский посол в Константинополе в энергичных выражениях потребовал от султана Абдул-Меджида восстановить права латинской церкви в Палестине. Интересно, что французская общественность вспомнила о «святых местах» — храме в Вифлееме, где родился Христос, и Гробе Господнем в Иерусалиме — спустя полвека после того, как Франция утратила над ними контроль. В 1740 году по настоянию Франции преимущественные права здесь получили католики, но в годы Французской революции первенствующее место заняла православная церковь. Луи Наполеону нужна была поддержка католической церкви, так же как и успехи во внешней политике. Декабрьский переворот 1851 года, предоставивший ему неограниченную власть, Николай I расценил как шаг на пути ликвидации последних остатков республиканского строя. Но когда ровно через год, в декабре 1852 года, Луи Наполеон провозгласил себя «императором французов» с титулом Наполеона III, то он натолкнулся на жесткое сопротивление русского императора. Николай воспринял это как вызов державам, воевавшим с Наполеоном, и прежде всего — России. Английское правительство заверило русского посла, что оно также не позволит нарушить договоры 1815 года. Чувствуя поддержку Англии, Николай сделал резкое заявление в адрес Луи Наполеона, однако Англия признала французского императора «дорогим братом». Английский министр иностранных дел Эбердин делал вид, что это объясняется лишь страхом перед французской армией. Но признания титула Наполеона Третьего и обращения «дорогой брат» от Николая Павловича Луи Наполеон так и не дождался; российский император снизошел только до обращения «дорогой друг». Наполеон III воспринял это как оскорбление, смыть которое, равно как и упрочить его положение внутри страны, мог лишь реванш за поражение Франции в 1812 году.

Спор из- за «святых мест» тем временем продолжался. После письма Николая I, адресованного лично султану, в начале 1852 года был издан султанский фирман, возвращавший преимущественные права православной церкви. В августе того же года французский посол, угрожая блокадой проливов, вернулся в Константинополь на военном корабле. Это было явное нарушение Лондонской конвенции 1841 года о нейтрализации проливов. Вновь султанское правительство уступило Франции. В российском Министерстве иностранных дел царила полная уверенность в поддержке действий России со стороны Англии, не говоря уже о союзных Австрии и Пруссии. Российский посол в Лондоне Бруннов поддерживал эти иллюзии, отметив в начале 1853 года, что Англия привыкает смотреть на Турцию «как на отжившую комбинацию». Ф. И. Бруннов знал, как угодить императору. Николай Павлович наложил на этом документе резолюцию: «Эта депеша самая замечательная из всех». Создавалась иллюзия, что Франция находится в изоляции и ей можно диктовать желаемые условия. В конце 1852 года войска в южных губерниях были полностью укомплектованы и переведены на военное положение.

В конце декабря 1852 года состоялась беседа Николая I с английским послом Сеймуром. Николай Павлович откровенно рассказал послу о своих планах, считая, что его предложения вполне будут поняты и оценены. «Дела Турции, — заявил император, — в крайнем расстройстве. Она грозит падением. Разрушение ее будет большим несчастьем, и для Англии и России важно прийти к совершенному соглашению, так, чтобы ни одна из обеих держав не сделала решительного шага без ведома другой». «Я хочу говорить с вами как друг и как джентльмен, — сказал император. — Если нам удастся прийти к соглашению — мне и Англии, — остальное мне не важно, мне безразлично, что делают или сделают другие». Далее Николай Павлович развивал все те предложения, которые уже озвучивал в 1844 году. Он заявил, что не допустит, чтобы Константинополем завладели Англия, Франция или Греция. «Может случиться, что обстоятельства принудят меня занять Константинополь», но «я… расположен принять обязательство не водворяться там, разумеется, в качестве собственника; в качестве временного охранителя — дело другое». По мнению Николая, в зоне влияния России могли бы быть, кроме Дунайских княжеств, Сербия и Болгария. Англия также не осталась бы внакладе. «Что касается Египта, то я вполне понимаю важное значение этой территории для Англии. Тут я могу сказать, что если при распределении оттоманского наследства после падения империи вы овладеете Египтом, у меня не будет возражений против этого. То же самое я скажу и о Кандии (Крите. — Л. В.)». В заключение столь откровенной беседы Николай I попросил, чтобы английское правительство высказалось по этому предмету. Помня о неудачном опыте 1844 года, он не настаивал на формальном договоре: «Я доверяю английскому правительству. Я прошу у них не обязательства, не соглашения; это свободный обмен мнениями и, в случае необходимости, слово джентльмена. Для нас это достаточно».

Ответ английского министерства был отрицательным. Но он был составлен в таких обтекаемых фразах, что Николай Павлович не почувствовал опасности. Привыкший к победам на внешнеполитическом поприще, гордый и самоуверенный человек, окруженный льстецами, император все больше утрачивал чувство реальности. В любом раскладе он ошибочно исключал возможность совместных выступлений Англии и Франции и автоматически сбрасывал со счетов Австрию. Осторожность покинула его. Он не почувствовал, что его завлекают в капкан.

Казалось, никто не верит в то, что Николай Павлович не стремится к завоеваниям в Турции. Он ведь считал, что дальнейшие приобретения России на Балканах или в Проливах только ухудшат ее международное положение и внутреннюю прочность. Значительная доля вины за неправильную оценку обстановки ложилась на русскую дипломатию. Опасаясь за свои должности, николаевские послы не всегда докладывали правду, они страшились гнева самодержца. В той или иной степени это относится к посланникам в Лондоне (Ф. И. Бруннову), Париже (Н. Д. Киселеву, брату П. Д. Киселева), Вене (П. К. Мейендорфу) и Берлине (А. Ф. Будбергу). Накал антироссийских настроений, который не позволил бы России безнаказанно вновь оккупировать Дунайские княжества, явно не был ими в должной степени учтен, а самое главное, — не доведен до сведения императора.

Миссия А. С. Меншикова в Константинополь, куда он прибыл 16 (28) февраля 1853 года на военном пароходе, была заведомо обречена на неудачу. Переговоры продолжались с 4 (16) марта по 9 (21) мая. Но уже 5 апреля в Константинополь прибыл хорошо знакомый с местной обстановкой английский посол лорд Ч. Стрэтфорд-Каннинг, незадолго до этого ставший виконтом Редклиффом (это его в 1832 году Николай I отказался видеть в качестве посла в Петербурге). Талантливейший из дипломатических врагов Николая, он переиграл Меншикова, тем более что тот был скован четкими инструкциями Нессельроде. Посланцу Николая предписывалось добиться от султана восстановления всех прежних прав и преимуществ православной общины, а также включить в договор пункт о праве российского посольства в Константинополе «делать представления» в пользу православной церкви. При передаче содержания проекта договора в Лондон в переводе Редклиффа выражение «делать представления» превратилось в «давать распоряжения». В подобной редакции документ приобретал повелительный и оскорбительный характер. Таким он и был воспринят в Европе. По совету английского посла турецкое правительство согласилось удовлетворить все требования России относительно «святых мест», однако «дружественные представления в пользу восточной православной церкви» султанское правительство, поддержанное Англией и Францией, принять отказалось. Турция объявила, что этот пункт является вмешательством в ее внутренние дела.

9 (21) Мая 1853 года пароход «Громоносец» с российским посольством на борту взял курс на Одессу. Европейское общественное мнение захлестнула волна русофобии. В ноте России от 19 (31) мая ответственность за разрыв отношений возлагалась на турецкое правительство. Последнему предлагалось в восьмидневный срок принять ноту А. С. Меншикова. В свою очередь Порта, надеясь на обещанную ей помощь, решила не отступать. В Безикскую бухту, расположенную у входа в Дарданеллы, вошли английская и французская эскадры. Общие интересы Англии и Франции, направленные на подрыв дальнейшего усиления позиций России на Ближнем Востоке, сгладили на время их традиционные противоречия.

В качестве последнего средства давления на Порту 14 (26) июня появился манифест Николая I «О движении российских войск в Придунайские княжества». «Не завоеваний ищем мы; в них Россия не нуждается, — говорилось в документе. — Мы ищем удовлетворения справедливого права, столь явно нарушенного. Мы и теперь готовы остановить движение наших войск, если Оттоманская Порта обяжется свято соблюдать неприкосновенность православной церкви». 22 июня (4 июля) армия под командованием генерала от артиллерии М. Д. Горчакова перешла Прут и заняла Молдавию и Валахию. 31 июля от имени Англии, Франции, Австрии и Пруссии в Петербург была направлена «венская нота», полученная Николаем I 3 августа. Ее смысл заключался в том, что все спорные вопросы на Ближнем Востоке отныне должны ставиться под контроль европейских держав. Увидев в ноте ссылки на Адрианопольский договор, Николай Павлович схватился за нее как за спасительную соломинку, но турецкое правительство, провоцируемое Каннингом-Редклиффом, полностью отвергло ноту. Для Николая Павловича какие-либо дальнейшие уступки оказались неприемлемыми — он прошел свою половину пути и ждал того же от турецкой стороны. Впрочем, по-настоящему сложность своего положения он еще не осознавал.

В конце сентября — начале октябре в Ольмюце, Варшаве и Потсдаме состоялись встречи Николая Павловича со своими «союзниками». В укреплении союза северных дворов император не достиг особого успеха. Пруссия колебалась. Австрия не хотела укрепления позиций России на Дунае. Англия же была недовольна усилением влияния России на Кавказе, в Средней Азии, Китае… В беседе с английским послом в Вашингтоне Пальмерстон так изложил свои старые мечты: «Для меня идеальная цель войны заключается в следующем: Аландские острова и Финляндию возвратить Швеции; ядро польского королевства восстановить как барьер между Германией и Россией; Валахию и Молдавию отдать Австрии; Крым, Черкесия и Грузия отрываются от России; Крым и Грузию передать Турции. Черкесия становится независимой, либо подчиняется султану» В Константинополе победили воинствующие круги, увидевшие редкую возможность извлечь пользу из трудного положения России и руками европейцев решить свои внешнеполитические проблемы. Вслед за ультимативным требованием 14 (26) сентября вывести войска из княжеств султан Абдул-Меджид 22 сентября (4 октября) объявил о состоянии войны с Россией. 22 октября в проливы вошла англо-французская эскадра.