НИКОЛАЙ I.

«Каналья L. Phylippe»: Июльская революция во Франции в 1830 году.

В «Записке о положении дел в Европе», составленной в начале 1848 года, Николай так определял влияние предшествующих европейских событий и, в частности, Июльской революции во Франции 1830 года: «Этот печальный и навеки постыдный акт был началом всего последующего: этого было достаточно бездельникам и революционерам, чтобы покуситься на дальнейшее; вскоре вторичный успех, столь же позорный и прискорбный, увенчал их дерзость, и Бельгия была отделена от Голландии. Польша вздумала последовать их примеру; с Божьего соизволения Россия подала пример сопротивления. За эту попытку Польша заплатила своим существованием. Если бы так было везде».

Луи Филипп — «король баррикад», незаконно узурпировавший престол, стал для Николая Павловича олицетворением всех злых сил. В интимных беседах и в личной переписке он не скупился на язвительные эпитеты в его адрес. Так, в письме к И. Ф. Паскевичу в 1844 году по поводу возможного бунта в Италии император не преминул заметить, что нужно всего ожидать от Луи Филиппа: «Тут верно вмешается каналья L. Phylippe». В беседе с другим доверенным человеком — графом П. Д. Киселевым — Николай Павлович более обстоятельно рассказал о своем отношении к Луи Филиппу, с которым — тогда еще герцогом Орлеанским — он познакомился в Париже в 1814 году. Семейная идиллия герцога, как мы помним, произвела глубокое впечатление на будущего императора. «Людовик Филипп, — рассказывал император, — показался мне тогда человеком благородным, мудрым и счастливым. Со всей горячностью молодости я увидел в нем образец той жизни, к коей я себя готовил. Но с той минуты, как он ловким трюком стянул корону со своего племянника Короля, чьим опекуном и покровителем по родству он являлся, — о! с той минуты мое отношение к этому человеку не могло не перемениться. Я приказал Нессельроде строго придерживаться всех наших обязательств по отношению к Франции, и когда Пален, назначенный послом, прибыл проститься и спросил меня, что передать от моего имени, я ответил: "Ничего. У вас есть дипломатические предписания, достаточно будет их"».

Для характеристики взглядов и чувств Николая Павловича особенно важны его собственноручные заметки по поводу европейских событий 1830 года, в которых он в какой-то степени пытался успокоить самого себя. «Настоящие серьезные обстоятельства в их связи с прямыми интересами России заставили меня дать самому себе отчет в испытываемых мною побуждениях. Последствия их рассмотрения пред судом моей совести, по-видимому, определяют их обязанности», — так формулирует император в преамбуле появление этой аналитической записки. Далее же он напоминает о значении великих событий 1812 года, «когда Россия, победив и уничтожив неслыханную агрессию Наполеона, явилась в качестве освободительницы на помощь Европе для свержения угнетавшего ее ига. Но воспоминания о благодеяниях стираются быстрее, нежели воспоминания об оскорблениях».

Для Николая I в большей степени, чем для любого другого монарха, характерно понимание взаимосвязи внутренней и внешней политики, влияния событий в Европе на Россию. Его отношение к революционным и национально-освободительным движениям в Европе — это отношение человека, опасающегося за порядок в собственном доме. Во внешнеполитических акциях российского императора прослеживается стремление балансировать между защитой принципов легитимизма и невмешательством во внутренние дела других государств (это может показаться странным при традиционном подходе к Николаю I как «жандарму Европы»). В «собственноручных заметках» о политических событиях 1830 года Николай Павлович отмечал отсутствие каких-либо причин для экспансии России и ее относительную самостоятельность от Европы: «Географическое положение России до того благоприятно, что в отношении ее собственных интересов оно делает ее почти независимою от всего происходящего в Европе; ей незачем искать себе союзников, так как ей нечего страшиться, ей достаточно ее границы — в этом отношении ей нечего желать и, следовательно, она не должна бы никому внушать беспокойства».

К сожалению, его советы свергнутой династии оказались напрасными: «Мы задолго предвидели это ужасное событие и для убеждения Карла X и его министров мы исчерпали все средства, допустимые дружбой и нашими добрыми отношениями». С горечью констатирует император, что европейские державы, не посоветовавшись, признали новую власть, а сам он уступил «ради сохранения союза».

При всей нелюбви к конституционным монархиям Николай Павлович считал безусловно необходимым соблюдать существующее законодательство как для себя — в отношении внутренних автономий в России, так и для конституционных монархов Европы. Когда Карл X, в нарушение конституционной хартии 1814 года, решил распустить палату депутатов, потребовавшую отставки министерства Полиньяка, и самовольно изменить избирательный закон, Николай I посоветовал ему этого не делать во избежание непоправимого. В записках А. X. Бенкендорфа приводятся мысли шефа жандармов, высказанные царю, относительно причины революции во Франции. Основной из них он считал то, что «не слабые Бурбоны шли во главе народа, а что он сам влачил их за собою и что Россию наиболее ограждает от бедствий то обстоятельство, что у нас, со времен Петра Великого, всегда впереди нации стояли ее монархи…».

Революция во Франции привела к власти представителя младшей ветви Бурбонов, крупнейшего землевладельца и финансиста Луи Филиппа, герцога Орлеанского. Именно он вышел на балкон с трехцветным знаменем в руках, хотя Карл X 2 августа вместе со своим сыном, герцогом Ангулемским, отрекся в пользу внука, герцога Бордоского. Австрия и Пруссия, к неудовольствию Николая Павловича, признали Луи Филиппа. Много позже Николай I видел корни революционных потрясений 1848 года именно в событиях Июльской революции: «Когда я рассматриваю современное состояние Европы, представляющей колоссальную картину все возрастающего потрясения… я не могу не искать первой причины всего происходящего в непостижимом ослеплении и страхе, который в 1830 г. заставил признать, — а тем самым и утвердить, — небывалый, разрушающий самые основы нашего существования акт захвата власти Луи Филиппа, завершивший собой бунт против законного государя».

Сторонники жесткой бескомпромиссной позиции России в непризнании трехцветного флага ожидали разрыва дипломатических отношений России и Франции. Однако этого не произошло. После продолжительной и первоначально весьма напряженной беседы императора с французским посланником бароном Бургоэном, к которому лично Николай Павлович благоволил, было решено воздержаться от демонстративных жестов, которые могли бы быть восприняты как вмешательство во внутренние дела другого государства. «Во мне нет никакой вражды против Франции: это знает Бог, — заявил Николай Павлович Бургоэну, — но я ненавижу принципы, которые вводят всех в заблуждение».

Далее барон Бургоэн вспоминал: «Император внимательно и спокойно слушал меня. Он уже успокоился, и вместе со мной начал рассматривать важнейшие пункты новой конституции, которая должна была заменить хартию 1814 года. Он со своей точки зрения критиковал многие пункты, и разговор наш превратился в теоретическую дискуссию и закончился словами столь же благородными и прекрасными, как и все прежние». Когда же коллеги Бургоэна по дипломатическому корпусу поспешили к нему с вопросом, правда ли, что он покидает Петербург, французский дипломат уже мог пошутить: «Совершенно правда, через три дня отправляюсь с императором в небольшое путешествие по военным поселениям». Корабли с трехцветными флагами были пропущены в Кронштадт.

В отличие от Июльской революции во Франции Августовская революция в Брюсселе (Бельгия с 1815 года входила в состав Нидерландов) оценивалась императором по-иному. Он считал эту революцию следствием французской и подражанием тому примеру беззакония, который был подан Луи Филиппом: «Брюссель вскоре последовал примеру Парижа. Там, в Париже, была виновата королевская власть, так как восстанию дала повод именно она. В Брюсселе, напротив, ничего подобного не произошло, были лишь благодеяния монарха». Чувство горечи и разочарования вызвала у Николая I позиция австрийского императора и прусского короля: «Австрия и Пруссия, подобно тому, как они поступили относительно Франции, не посоветовавшись предварительно со своими старыми союзниками, — поспешили дать ей свое согласие. Мы же с самого начала следовали по иному более благородному пути и, будучи поборниками принципа справедливости, не посчитались с гневом Англии и Франции…» И все же необходимо, напоминает Николай Павлович, беречь те принципы Венской системы, которые были заложены Александром I: «Будем постоянно хранить этот священный огонь и не обесчестим его новым согласием с актами подлости и несправедливости держав, претендующих на союз с нами лишь тогда, когда мы им нужны для умножения подобных действий. Будем сохранять, — говорю я, священный огонь для торжественного момента, которого никакая человеческая сила не может избежать, не может задержать, — момента, когда должна будет возникнуть борьба между справедливостью и адским принципом». В начале октября 1830 года на докладе по бельгийским делам Николай написал: «Не Бельгию желаю я там побороть, но всеобщую революцию, которая постепенно и скорее, чем думают, угрожает нам самим, если увидят, что мы трепещем перед нею». Внимательно анализируя ситуацию внутри и вокруг Бельгии, Николай Павлович подтвердил свои обязательства нидерландскому королю: «…Я готов выполнить в согласии с моими союзниками взятые на себя обязательства во всем их объеме и в части, касающейся меня, я не колеблюсь ответить на призыв Вашего Величества: уже отдан приказ, чтобы были собраны необходимые войска». Но Николай I понимал также невозможность и бессмысленность выступления России без Пруссии и Австрии: «Всякое изолированное выступление с моей стороны не только не достигнет намеченной цели, но, возможно, нанесет решительный ущерб». Вынужденное признание Вильгельмом I независимости Бельгии изменило ситуацию. «Мы признали факт независимости Бельгии, — писал Николай I, — так как король Нидерландов сам признал ее…».