НИКОЛАЙ I.

«Мы ладно живем с моею старухою»: Император и императрица.

«Идеальным мужем и отцом» считала императора A. О. Смирнова-Россет. Другой мемуарист, инженер B. М. Шиман, назвал его «образцовым семьянином». Таких свидетельств много. Впрочем, не менее известны обвинения Николая Павловича в лицемерии, распространявшемся и на его личную жизнь, наиболее жестко сформулированные историком М. Н. Покровским. Несомненно, что отношения Николая Павловича к Александре Федоровне прошли разные стадии, как несомненно и то, что он всегда оставался с ней изысканно вежлив, заботлив, предупредителен. Любовь к детям была отличительной чертой его характера на протяжении всей жизни. Со времени «Аничковского рая» этот дворец оставался для него символом душевного и семейного счастья. Он любил бывать в нем, став императором, а после пожара Зимнего дворца в декабре 1837 года над ним был поднят императорский флаг. Только в 1839 году императорская семья вновь вернулась в обновленный Зимний дворец, посещая свой старый семейный дом на Страстной неделе и в другие дни, особенно зимой. Летом же императорская чета предпочитала загородные резиденции.

Любимой резиденцией императорской четы стала петергофская «Александрия» с ее оригинальным дворцом «Коттеджем» в неоготическом стиле, подобно английским загородным особнякам. Название «Александрия» было многозначным. Скорее всего, Николай Павлович следовал уже сложившейся традиции называть загородные дачи в честь жены, но это можно было понять и как намек на Александра I, и даже на Александра Македонского (египетские мотивы в виде «Египетских ворот» также присутствовали в Царском Селе).

Еще в августе 1825 года император Александр I подарил брату участок на петергофском взморье, куда великого князя Николая Павловича влекло воспоминание о Петре I. Здесь же сохранились фрагменты недостроенного дворца А. Д. Меншикова «Монкураж». Сразу же после воцарения Николай I поручил строительство уроженцу Эдинбурга Адаму Менеласу (многочисленные варианты написания его фамилии восходят к Moneylaws), работавшему в России с 80-х годов XVIII века под началом Чарльза Камерона и Н. А. Львова. В «Александрии» располагались и другие готические постройки — сооруженный А. Менеласом «Руинный мост» (1827–1829), воскресавший, как замечает один из исследователей творчества архитектора, страницы романов Вальтера Скотта; имитация развалин старинной английской базилики с двумя башнями — Шапель — место жительства духовника Николая I (1825–1828) и др. Возвращение ко временам рыцарства, столь симпатичным не только для отца Николая Павловича, память которого он всегда чтил, но и для него самого, было невозможно без культа развалин, как, впрочем, и без культа прекрасной дамы, роль которой и выпала на долю Александры Федоровны. По мнению С. О. Кузнецова, это была «новая, более компактная и более удачная версия Михайловского замка». За несколько лет до смерти Адам Менелас стал фактически первым архитектором империи.

Необходимо отметить весьма значительную роль Николая Павловича в создании своей любимой загородной резиденции. В частности, на сохранившемся в архиве плане дачи он лично значками латинского алфавита отметил функциональное предназначение комнат. Иногда в отсутствие хозяев для почетных гостей устраивались своеобразные экскурсии по «Коттеджу». Посетивший его в январе 1834 года генерал П. X. Граббе отметил в памятной записке: «…Следы тесной семейной жизни государя, эти две детские кроватки в одной комнате, кабинет, спальня императрицы, все это так близко, так вместе; этот вкус, как бы отдыхающий от пышности и во всем проглядывающий; несколько картин, изображающих сцены из последней турецкой и польской войны; вверху кабинет государя с телескопом, в который он обозревает свое подвластное море, Кронштадтом и всегда бодрствующим флотом загражденное, все это вместе производит впечатление какого-то кроткого величия, для души умилительное». Астольф де Кюстин, А. Ф. Тютчева, Г. Блумфильд и другие мемуаристы оставили свои зарисовки семейной обители императора, хотя иронизировали по поводу сырости, от которой на шкафах росли грибы, а в нижних комнатах могли появляться лягушки.

В 1829 году, в год завершения строительства, был утвержден и герб «Александрии». У входа в «Коттедж» посетителей встречал щит из панциря черепахи с гербом по рисунку В. А. Жуковского, повторявшимся также и во внутренней отделке дворца и предметах обихода. На гербе на синем щите был изображен обнаженный меч, пропущенный через венок из белых роз, любимых цветов Александры Федоровны. Вокруг располагалась надпись: «За веру, царя и отечество». Над входом в «Коттедж» был помещен военный трофей — камень из ворот крепости Варны. Но «Коттедж» был не только символом. Несмотря на некоторые недостатки, он в целом отвечал стремлениям Александры Федоровны и Николая Павловича к уединению, о котором они мечтали в молодости. Здесь Николай Павлович выступал в роли «петергофского помещика», называя «Александрию» «своим поместьем». Формально оно не принадлежало императрице, хотя недвижимостью ее порфироносный супруг не обделил.

По справке, выданной конторой Николаевского (Аничкова) дворца после смерти Николая I, за Александрой Федоровной числились следующие имения: мызы Ропша и Кипень (дарственная от 1 января 1826), Дудергофские горы с шестью деревнями (от 20 февраля 1826), мыза Знаменская (от 20 апреля 1835), Сад Царицын, как стала называться бывшая Софиевка близ Умани (от 21 апреля 1836), имение Ореанда, или, как тогда писали, Орианда в Крыму (от 17 сентября 1837). Кроме того, по духовной Николая Павловича, составленной еще в 1844 году, после его смерти в пожизненное владение Александре Федоровне должны были отойти дача «Александрия» в Петергофе и Аничков дворец, что было оформлено 9 апреля 1855 года (после ее кончины они поступали в собственность Александра Николаевича). Таким образом, хотя в литературе и даже документах встречаются упоминания о «даче Ея Императорского Величества Александрии», она была собственностью Николая Павловича и находилась лишь во временном ее владении в 1855–1860 годах. Тем не менее Александра Федоровна распоряжалась ею как полноправная хозяйка. Так, в 1848 году последовало распоряжение составить единообразные планы загородных имений Александры Федоровны — «дачи Александрии и мызы Знаменской с подробным показанием всех без исключения находящихся там строений, садов, парков, езжалых и пешеходных дорог».

Вообще царская семья каждый год проводила до шести месяцев в окрестностях столицы. Великая княжна Ольга Николаевна отмечала: «Теперь как-то трудно себе представить, как часто наш Двор менял свое местопребывание между маем и октябрем месяцем. Весной мы проводили несколько дней на Елагином, чтобы избежать уличной пыли, затем Царское Село, переезд на июль в Петергофский Летний дворец и, наконец, из-за маневров, Гатчина или Ропша с ураганом светских обязанностей: приемы, балы, даже французский театр в маленьком деревянном доме».

Петергофский «Коттедж», несомненно, был любимым местопребыванием как родителей, так и детей. «Вот мы и в любезном Коттедже, но без тебя грустно», — писал Николай Павлович цесаревичу Александру 1 июня 1837 года. Император любил проводить здесь время в кругу семьи, иногда устраивая приятные сюрпризы супруге. Уже в 1826 году на любимых Александрой Федоровной Дудергофских горах началось строительство «Швейцарского домика». Другим подарком стал «Никольский домик» в Петергофе в ольховом лесу в русском стиле и с резным крыльцом. Вот что рассказывает о русской избе М. П. Фредерике: «Когда этот сельский домик был готов, государь принял в нем императрицу по нашему обычаю с хлебом и солью, надев на себя длиннополый сюртук л. — гв. Измайловского полка, в коем он начал службу, как носили в то время отставные солдаты, а великие княжны, все три, были одеты в крестьянские сарафаны». Только по голосу императрица узнала тогда мужа.

Первые годы после замужества, когда Александра Федоровна была великой княгиней, современников поражала ее хрупкая красота. По свидетельству отца мемуаристки М. П. Фредерике, в 1817 году она казалась «богиней красоты и грации». Графиня Шуазель-Гуфье, увидев ее в первый раз, «была поражена изяществом и красотой ее стана. Окруженная придворными дамами, она была выше их головой, точно Калипсо посреди своих нимф». Впрочем, уже в то время современники отмечали ее болезненность и быструю утомляемость. Сама Александра Федоровна так описала свое состояние во время богослужения в Александро-Невской лавре в 1818 году: «Это было настоящее испытание для меня, бедной женщины, всю жизнь не имевшей достаточно сил для того, чтобы стоять во время церковных церемоний; помню, что я испугалась, смотря на себя по возвращении с этого утомительного выезда! Волосы мои, которые были завиты, совсем распустились; я была бледна, как мертвец, и вовсе не интересна в моем розовом глазетовом*[19] платье, с кокошником, шитым серебром, на голове».

В расцвете красоты вступила она на престол, составив достойную пару величественному Николаю Павловичу. Описывая коронационные торжества в Москве в 1826 году, граф В. А. Соллогуб отметил «сияние короны на темных волосах» «молодой, прекрасной Александры Федоровны». «Императрица, — писал он о начале николаевского царствования, — была тогда в полном расцвете своей красоты, она олицетворяла, так сказать, идеал русской царицы». Несколько позже, 30 апреля 1834 года, А. С. Пушкин отметил в своем дневнике: «Я ужасно люблю царицу, несмотря на то, что ей уже 35 лет и даже 36». А чуть позже, 18 декабря того же года, заметил: «Г[осудары]ня очень похорошела». Некоторым недостатком можно было считать явную «худобу» царицы. Впервые близко увидевший императорскую семью в 1843 году писатель-москвич М. Д. Бутурлин пришел в восторг и много позже, вспоминая об этой встрече, написал: «Покойная императрица, при всей своей худобе, была грациознейшей женщиной». Вот как одна из современниц описывает Александру Федоровну на балу в доме Юсуповых в 1836 году: «Когда мы вошли, ее величество уже танцевала французскую кадриль. Недаром весь Петербург приходил в восхищение от ее манеры танцевать и ее грации. Императрица Александра Федоровна танцевала как-то совсем особенно: ни одного лишнего pas, ни одного прыжка или неровного движения у нее нельзя было заметить. Все говорили, что она скользила по паркету, как плавает в небе облачко, гонимое легким ветерком».

События 14 декабря 1825 года не прошли бесследно для императрицы. Еще утром, когда она примеряла бриллиантовые украшения [20], Николай Павлович сообщил ей об отказе от переприсяги некоторых частей, а позднее послал предупредить о возможности применения пушек. Тем не менее орудийные выстрелы и испытанный нервный стресс оказались для нее серьезным испытанием. «Какое начало царствования!» — воскликнули одновременно вечером того же дня Николай Павлович и Александра Федоровна. Она начала писать письмо отцу, но «почти без чувств упала тут же». Как отмечал биограф, у нее «с тех пор на всю жизнь осталось нервное движение в лице».

По свидетельству Ольги Николаевны, здоровье ее матери пошатнулось весной 1838 года: «Она страдала кашлем и несварением желудка». Лейб-медик М. Мандт нарисовал ее будущее в самых черных красках. Когда у нее случался «обыкновенный припадок биения сердца», она могла принимать знакомых лежа на диване или канапе. Плохо чувствовала себя императрица во время жары, а также в промозглые петербургские зимы. Заговорили о необходимости лечения за границей, и, узнав об этом, Николай Павлович, по свидетельству дочери, сразу помрачнел. Все чаще, сначала в сопровождении супруга, она стала уезжать на лечение за границу (1821, 1824, 1834, 1835, 1839, 1844–1845, 1852, 1856, 1859 годы). Императрица лечилась сывороткой, минеральными водами, в частности в Спа, Эмсе, Крейте (у подножия Альп), а также проводила зимы в Неаполе, Палермо, Ницце, Шлангенбахе. После Эмса здоровье пошло на поправку, но зимой 1841 года Александра Федоровна снова стала жаловаться на сердце: «Как другие люди заболевают мигренью, так она при каждом малейшем волнении стала хворать припадками сердца, которые часто длились целые сутки. В такие дни она не могла держаться прямо и надеть платье, облегавшее ее».

Маркиз де Кюстин в 1839 году дает следующее описание Александры Федоровны: «Императрица в высшей степени изящна, и, несмотря на необычайную худобу, вся ее фигура дышит неизъяснимым очарованием. Манеры ее отнюдь не надменны, как мне рассказывали; они выказывают гордую душу, привыкшую смирять свои порывы. В церкви она была так взволнована (это было бракосочетание Марии Николаевны. — Л. В.), что, как мне показалось, могла каждую минуту лишиться чувств; несколько раз по лицу ее пробегала судорога, а голова начинала мелко трястись; ее глубоко посаженные нежные голубые глаза выдают жестокие страдания, сносимые с ангельским спокойствием; ее взгляд исполнен чувства и производит впечатление тем более глубокое, что она об этом впечатлении совершенно не заботится; увядшая прежде срока, она — женщина без возраста, глядя на которую невозможно сказать, сколько ей лет; она так слаба, что, кажется, не имеет сил жить: она чахнет, угасает, она больше не принадлежит нашему миру; это тень земной женщины. Она так и не смогла оправиться от потрясения, которое перенесла в день вступления на престол: весь остаток своих дней она принесла в жертву супружескому долгу».

Два фактора, по мнению де Кюстина, повлияли на здоровье императрицы: большое количество детей (семеро, не считая мертворожденного) и следование утомительному дворцовому этикету. «Императрица ужасающе худа, у нее томный вид и тусклый взор. Жизнь, которую она ведет каждый вечер — празднества, балы! — становится для нее пагубной». А несколько раньше замечает: «Все кругом видят состояние императрицы; никто о нем не говорит; император любит ее: у нее жар? Она не встает с постели? Он сам ходит за ней, как сиделка, бодрствует у ее изголовья, готовит и подносит ей питье; но стоит ей встать на ноги, и он снова убивает ее суетой, празднествами, путешествиями, любовью; по правде говоря, если ее здоровье в очередной раз резко ухудшается, он отказывается от своих планов, но предосторожности, принятые заранее, внушают ему отвращение; в России все — женщины, дети, слуги, родители, фавориты — должны до самой смерти кружиться в вихре придворной жизни с улыбкой на устах… Императрицу эта зависимость губит». Тем не менее сама императрица, похоже, не собиралась менять образ своей жизни, особенно отказываться от танцев. Когда в 1836 году доктора запретили ей танцевать, она нашла выход, одобренный императором. По воспоминаниям М. Ф. Каменской, все балы, на которых она предполагала появиться, должны были начинаться в шесть часов вечера, а заканчиваться не позднее десяти часов.

Чрезвычайную худобу и преждевременное старение Александры Федоровны отмечали многие современники, но по-разному. Т. Г. Шевченко в поэме «Сон» (1844) назвал ее «высохшим опенком». Пожалуй, именно это вызвало наибольший гнев Николая Павловича, чувствительного к инвективам в адрес супруги. В. Г. Белинский писал в письме к П. В. Анненкову, предназначенному также для А. И. Герцена и его окружения: «Этот хохлацкий радикал написал два пасквиля — один на г[осударя] и[мператора], другой — на г[осударын]ю и[мператриц]у. Читая пасквиль на себя, г[осу-дарь] хохотал, и, вероятно, дело этим и кончилось бы, и дурак не пострадал бы, за только, что глуп. Но когда г[осу-дарь] прочел пасквиль на и[мператри]цу, то пришел в великий гнев, и вот его собственные слова: "Положим, он имел причины быть мною недовольным и ненавидеть меня, но ее-то за что?" И это понятно, когда сообразите, в чем состоит славянское остроумие, когда оно распространяется на женщину».

Представленная первый раз Александре Федоровне 14 января 1853 года А. Ф. Тютчева отметила в дневнике на следующий день: «Я была поражена контрастом между лицом императрицы — лицом совсем старой женщины и ее фигурой, сохранившей все изящество и всю стройность молодости». Для людей же знакомых с ней с юности она и в это время оставалась «милой императрицей». Другие мемуаристы также отмечали болезненность Александры Федоровны, в связи с чем она иногда не появлялась на приемах или балах.

Свою жизненную позицию Александра Федоровна четко определила вскоре после вступления на престол: «Мой жребий все же прекрасен. Я буду и на троне только его подругой! И в этом для меня все!» Первое время после воцарения, казалось, государственные дела должны были отодвинуть императрицу на второй план. Как пишет в своем дневнике сама Александра Федоровна, однажды она сказала государю: «Теперь я на втором плане в твоем сердце, так как первое место в нем занимает Россия». — «О нет, ты ошибаешься, — ответил Николай Павлович, — ибо ты и я одно; таким образом, ничто не может измениться». «Как это чудно! — продолжала Александра Федоровна. — Можно ли после таких слов не быть счастливой, счастливой без конца». Прошло несколько лет… «Мы живем ладно с моею старухою… Люблю, люблю мою старуху и детей», — сказал Николай Павлович А. Я. Булгакову в 1831 году.

Сострадание, хотя и немного наивное от незнания жизни, было для нее характерно. Когда завершился процесс над декабристами, она отметила в том же дневнике: «Жены высылаемых намерены следовать за своими мужьями в Нерчинск. О, на их месте я поступила бы так же». Мужественно встретила она и пожар Зимнего дворца в декабре 1837 года. Прибыв из театра уже после Николая Павловича, она первым делом забрала бумаги и письма из своего кабинета, окинув прощальным взором комнаты. «Скажите лучше, какое счастье, что дети мои спасены и что, по всей вероятности, не погибла ни одна человеческая жизнь!» — воскликнула она в ответ на сетования одного из присутствующих. На самом деле жертвы были, но их постарались скрыть. Тогда же Николай Павлович распорядился, чтобы солдаты Преображенского полка первым делом выносили имущество с половины императрицы, прибавив при этом: «Прошу собой не рисковать».

Наиболее счастливым временем своей жизни Александра Федоровна считала период с 1834 по 1839 год. В 1839 году был восстановлен Зимний дворец, в котором кабинет Александры Федоровны занимал угловую комнату второго этажа северо-западного ризалита; с Адмиралтейской стороны к нему примыкала «почивальня». Казалось бы, возрождение из пепла Зимнего дворца должно было принести радость. Но это было не совсем так. 5 декабря 1838 года состоялась помолвка любимой дочери Николая Павловича Марии Николаевны с герцогом Лейхтенбергским, а 2 июля 1839 года — и сама свадьба. Тогда Александра Федоровна записала: «Я чувствую тихую печаль, когда мой семейный кружок в Зимнем дворце теряет одного из своих членов; это напоминает мне о том, что скоро наследник-цесаревич оставит нас и заживет своим домом, а за ним последуют и две другие старшие дочери. Новый Зимний дворец означает предел счастливого периода моей жизни как супруги и матери; как я утрачиваю с годами здоровье и силу молодости, так оставляет меня и семейное счастье». На портрете императрицы, написанном тогда англичанкой К. Ро-бертсон, к грации и красоте примешивается чувство грусти-увядания; в руке у императрицы белая роза с опадающими лепестками…

Александра Федоровна не вмешивалась в политику, хотя, по возможности, старалась сгладить некоторые противоречия, возникавшие между Николаем I и ее братом Вильгельмом после восшествия последнего на престол. Она охотно общалась с Дарьей Христофоровной Ливен, супругой русского посланника в Лондоне, любившей поговорить о политике. Даже когда между последней и императором произошел разрыв из-за ее демонстративного «разъезда» с мужем, после чего Д. X. Ливен стала жить с Франсуа Гизо, то и тогда императрица продолжала переписку, рискуя навлечь гнев Николая Павловича. Впрочем, иногда информация Д. X. Ливен оказывалась полезной. Недаром маркиз де Кюстин заметил, что русскими шпионами являются женщины. Однажды, когда императрица читала письмо от своей старой подруги, написанное, как всегда, на характерной зеленой бумаге, «государь вошел в кабинет и, увидев по цвету бумаги, от кого письмо, сделал жест, выражающий досаду, и ушел, воскликнув: "Бумага! Опять эта противная зеленая бумага!"». В ноябре 1830 года Николай Павлович вслух читал императрице депеши о восстании в Польше. В дневнике А. О. Смирновой-Россет под 22 марта 1845 года сохранилось свидетельство о чтении Александрой Федоровной депеш русского посланника в Риме А. П. Бутенева.

Какую- то дополнительную информацию Александра Федоровна получала благодаря своим прусским связям. В дневнике от 2 января 1854 года А. Ф. Тютчева пишет, как после лекций по русской истории профессора К. И. Арсеньева императрица удалилась на четверть часа в свой кабинет и вышла к цесаревне, сказав, что «хорошие известия из Пруссии подтверждают, что Пруссия сохранит нейтралитет». Указанные факты свидетельствуют, что при жизни Николая Павловича Александра Федоровна не была чужда политике. Князь П. В. Долгоруков, передавая слухи и толки после кончины императора Николая Павловича, писал, что императрица раньше канцлера А. М. Горчакова знакомится с дипломатическими депешами. Правда, он считал, что это якобы приводит к утечке информации; при покойном императоре она не посмела бы читать депеши. В последнем князь был не прав. Особых тайн от супруги у Николая Павловича не было, и депеши она читала.

Большие возможности для Александры Федоровны открылись на ниве благотворительности. Сразу же после коронации она занялась своими обязанностями по заведованию Патриотическим и Елизаветинским институтами, хотя общее руководство благотворительными женскими учреждениями оставалось у деятельной Марии Федоровны. После ее смерти в 1828 году стало ясно, что заменить покойную императрицу Александре Федоровне не по силам. Николай I учредил специальный комитет из двенадцати членов под председательством принца П. Г. Ольденбургского. Затем было образовано упоминавшееся IV Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии для заведования учреждениями Марии Федоровны, хотя за Александрой Федоровной сохранялся общий патронаж. В дневнике за 23 ноября 1835 года А. В. Никитенко записал: «Женские заведения, говорят старики и старушки, ныне не в таком цветущем состоянии, как при императрице Марии Федоровне. Это особенно замечают в Екатерининском институте. В Смольном монастыре упадок несколько прикрывается личным благоволением государыни Александры Федоровны к начальнице его, г-же Адлерберг». А бывшая смолянка Е. Н. Водовозова вспоминала, что Николай Павлович лично просил начальницу Смольного М. П. Леонтьеву оставить все как было при жизни Марии Федоровны. Когда однажды начальница донесла о необходимости исключения какой-то воспитанницы, то это чрезвычайно расстроило Александру Федоровну. «Узнав об этом, Николай Павлович был страшно взбешен, что таким сообщением растревожили его супругу во время болезни, и непременно приказал передать М. П. Леонтьевой, чтобы она не смела расстраивать его супругу донесениями о таких пустяках, как школьные шалости институток».

Среди ближайшего окружения Александры Федоровны, составлявшего в разное время ее интимный кружок, участниками «вечерних высочайших собраний» у императрицы были: ее воспитательница, фрейлина прусского двора, швейцарка по происхождению, остававшаяся с ней до смерти Цецилия Вильдермет; подруга юности Цецилия Фредерике, урожденная Туровская, протестантка-полька, подданная Пруссии, вышедшая в России замуж за командира Московского полка и принявшая православие (мать мемуаристки); сестра друга юности Николая Павловича Владимира Адлерберга, будущая воспитательница дочерей августейшей четы, фрейлина и затем статс-дама Юлия Федоровна Баранова; графиня Екатерина Федоровна Тизенгаузен, дочь Е. М. Хитрово, внучка М. И. Кутузова (приятельница А. С. Пушкина) и сестра также приближенной ко двору Дарьи Федоровны Фикельмон, бывшей замужем за австрийским посланником в Петербурге Карлом-Людвигом Фикельмоном, упоминавшаяся Шарлотта Карловна Ливен… После смерти Цецилии Фредерике на первое место по влиянию на императрицу вышла Екатерина Тизенгаузен, деля его с Юлией Барановой. Это о Е. Ф. Тизенгаузен А. С. Пушкин писал: «Язык и ум теряя разом, / Гляжу на Вас единым глазом». Характеризуя ее в последние годы жизни Николая Павловича, А. Ф. Тютчева писала: «При внешности (важной особы. — Л. В.) это было доброе существо с легкими и невинными претензиями на роль умной женщины и на политическое влияние. Но главной ее заботой было охранять доступ в приемную государыни, удаляя из нее всех незаконно стремившихся туда проникнуть и победоносно отстаивать свое первенствующее положение. Преобладающей страстью в ней было желание знать новости и тайны двора раньше всех прочих».

Нужно отметить также канцлера К. В. Нессельроде и его супругу Марию Дмитриевну (урожденную Гурьеву); обер-шенка, талантливого скрипача-дилетанта и композитора графа Михаила Юрьевича Виельгорского (живущего вместе с братом, управляющим двором великой княгини Марии Николаевны, тоже композитором и виолончелистом); А. И. Рибопьера, читавшего императрице вслух, и конечно же любимую ее фрейлину-пруссачку с неприятным характером Элизу Раух, являвшуюся «центром небольшого полунемецкого кружка, который с успехом добивался милостей императрицы». Бросающееся в глаза прусско-остзейское окружение Александры Федоровны вызывало раздражение русского общества. Справедливости ради следует отметить, что среди близких к императрице людей были также учитель русской словесности ее и наследника поэт В. А. Жуковский, занимающий проавстрийскую позицию обер-гофмаршал Андрей Петрович Шувалов и др.

Как все немки, Александра Федоровна любила по утрам пить кофе, причем между девятью и десятью часами вокруг нее собирался круг ее детей и внуков, приветствующих мать и бабушку. Поскольку в Петергофе она любила разнообразить павильоны для утреннего кофе, то все это требовало передвижения припасов, прислуги, фрейлин и т. д.: «По данному сигналу фургон мчался во весь опор к павильону, назначенному для встречи. Ездовые с развевающимися по ветру черными плюмажами скакали на ферму, в Знаменское, в Сергиевку предупредить великих князей и великих княгинь, что императрица будет кушать кофе в Ореанде, на "мельнице", в "избе", в Монплезире, в "хижине", в "шале", на ферме, в Островском, на Озерках, на Бабьем Гоне, на Стрелке — словом, в одном из тысячи причудливых павильонов, созданных для развлечений и отдохновения императрицы баловством ее супруга, который до конца жизни не переставал относиться к ней, как к избалованному ребенку».

Первые годы Александра Федоровна довольно активно вела переписку, два раза в неделю принимала государственного секретаря. Аудиенции у нее обычно бывали с 11 до 14 часов; с 14 до 16 часов она прогуливалась или с Николаем Павловичем, или одна. Ездила в карете четверней с двумя казачками на запятках. Лето проводила сначала в Елагиноостровском дворце, позднее — в Петергофе. Вечерами читала свои любимые исторические книги, интересуясь, в частности, работами ведущего немецкого антиковеда Б. Г. Нибура. В Аничковом и Зимнем дворцах устраивала свои памятные многим литературно-музыкальные вечера-«собрания». Выполняя требования этикета, присутствовала на различных торжественных церемониях, а при освящении Александровской колонны «императрица в парадном одеянии мужественно шла пешком с юными княжнами». О первой половине 30-х годов одна из мемуаристок вспоминала: «…При дворе жизнь текла в то время весело и шумно; великолепные празднества следовали одно за другим, в особенности на Масленице, когда устраивались катанья в санях, катанья с гор, балы, обеды и т. п…Не раз моим подругам и мне приходилось сменять во время бала белые атласные башмаки и надевать другие, взятые про запас». Любившая танцы Александра Федоровна охотно принимала участие не только в менуэтах, полонезах, но и в кадрилях и мазурках. «Самозабвенно интриговала» на маскарадах в доме В. В. Энгельгардта. Впрочем, баварский посланник де Брэ записал около 1851 года: «Супруга императора Николая I в течение 34 лет оказывала постоянно благодетельное влияние на окружающих среди развлечений довольно легкомысленного, хотя последнее время сделавшегося несколько серьезнее двора…».

Странно, но болезненная Александра Федоровна, которую эти празднества, по мнению де Кюстина, убивали и которой грозила чахотка уже в 1839 году, пережила Николая Павловича. В статье «Августейшие путешественники», опубликованной в «Колоколе» в 1857 году, А. И. Герцен несколько раздраженно пишет о естественном, свободном от излишних условностей поведении Александры Федоровны, сорившей за границей деньгами: «Снова вдовствующая императрица дала Европе зрелище истинно азиатского бросания денег, истинно варварской роскоши…» Следует признать, что отчасти он прав. Документы о вояжах Александры Федоровны свидетельствуют о немалых расходах. Так, во время последней ее поездки в 1859 году только в Пруссии она раздала в виде пожертвований для 90 человек 7500 талеров и 10 червонцев. Остановившись в Эмсе, она, как свидетельствуют счета гостиницы «Hotel de Belle vue», занимала со свитой 20 комнат.

Описывая предшествующее путешествие Александры Федоровны (1857 года), А. И. Герцен не преминул дать идеологически-политическую характеристику императрицы: «Александра Федоровна, воспитанная в благочестивых правилах евангелически-потсдамского абсолютизма и расцветшая в догматах православно-петербургского самовластия… оставила революционный дворец и изволила проследовать в Берлин». Впрочем, новые веяния коснулись и ее, и она «из императрицы полковника становится гражданин-императрица. Простота завелась удивительная, никаких этикетов». Казалось, отмечает А. И. Герцен, Александра Федоровна снова ожила: «Особенно приятно нас поражает, что в Риме, в этом старом городе из всех старых городов, августейшая больная порхает, как бабочка… В Петербурге лет до пятидесяти она танцевала, одевалась, шнуровалась, завивалась. В Ницце — пикники, завтраки на яхтах, на море, музыка, paries fines (увеселительные прогулки. — Л. В.) — не знаю что. В Риме туда-сюда, суета-суетой… Какую надобно иметь приятную пустоту душевную и атлетические силы телесные, какую свежесть впечатлений, чтобы так метаться на всякую всячину… Чье здоровье выдержит эдакую барщину!» Король Сардинии Виктор-Эммануил встречал вдовствующую императрицу в Ницце двухдневной иллюминацией. Александра Федоровна поселилась сначала на вилле местного банкира Авиндора, затем навестила своего сына Михаила Николаевича, занимавшего виллу графа Дюрсети, женатого на Чихачевой. Вилла ей понравилась, и она, по предложению графини, переехала сюда, а вместо надписи «Вилла Дюрсети» на вилле появилась русская надпись «Александровка».

Фрейлина А. Ф. Тютчева, мемуаристка нередко язвительная, тем не менее пыталась отчасти реабилитировать Александру Федоровну в глазах общества: «Дочь прусского короля, она была воспитана в то время, когда вся немецкая молодежь зачитывалась поэзией Шиллера и его последователей. Под влиянием этой поэзии все тогдашнее поколение было проникнуто мистической чувствительностью, мечтательной и идеалистической, которая для нежных натур и слегка ограниченных умов вполне заменяла религию, добродетель и принципы. Александра Федоровна принадлежала к числу таковых; ее моральный кодекс и ее катехизис — это лира поэта».

Несомненно, ее отличал чрезвычайный такт в общении с окружающими. Когда в 1845 году Александра Федоровна встречала свою будущую невестку — Марию Гессенскую, будущую Марию Александровну, то одну из мемуаристок удивила ее деликатность. В Ковно в спальне она «увидела три походных кровати, поставленных одна против другой. Посредине стояла кровать государыни, а две другие по бокам предназначались для молодой принцессы и великой княгини Ольги Николаевны».

Отзывчивость, сердечность и незлобивость Александры Федоровны отмечали многие. Она могла вложить 5 рублей серебром в руку спящей нищенки, любуясь затем ее радостью при пробуждении, или, как сентиментальная немка, броситься в объятия мужа после церемонии бракосочетания дочери. «Александра Федоровна была добра, у нее всегда была добрая улыбка и доброе слово для всех, кто к ней подходил, но улыбка и это доброе слово не выходили за пределы небольшого круга тех, кого судьба к ней приблизила… Если она слышала о несчастии, она охотно отдавала свое золото, если только что-нибудь оставалось у ее секретаря после расплаты по громадным счетам модных магазинов, но она принадлежала к числу тех принцесс, которые способны были бы наивно спросить, почему народ не ест пирогов, если у него нет хлеба».

Николай Павлович не только соблюдал внешний этикет во взаимоотношениях с супругой, но окружал Александру Федоровну неизменной заботой. Он не скупился на подарки, устраивал 1 июля в ее день рождения блестящие петергофские праздники с парадами, театрализованными рыцарскими турнирами с личным участием («карусель» 1842 года), иллюминации и т. д. Эти праздники неизменно начинались тем вальсом, который танцевали когда-то в Берлине помолвленные Николай и Шарлотта. «Счастливой супружеской парой» назвал Николая Павловича и Александру Федоровну граф Рейзет незадолго до Крымской войны.

По- своему психологически точно отношения между Николаем Павловичем, выступавшим в роли лидера в семейном союзе, и Александрой Федоровной, добровольно и с радостью принявшей предложенную ей роль слабой и зависимой от супруга, охарактеризовала А. Ф. Тютчева: «Император Николай питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золоченых решеток своей клетки. Но в своей волшебной темнице птичка не вспоминала о своих крылышках. Для императрицы фантастический мир, которым окружало ее поклонение всемогущего супруга, мир великолепных дворцов, роскошных садов, веселых гор, мир зрелищ и фееричных балов заполнял весь горизонт, и она не подозревала, что за этим горизонтом, за фантасмагорией бриллиантов и жемчугов, драгоценностей, цветов, шелка, кружев и блестящих безделушек существует реальный мир, существует нищая, невежественная, наполовину варварская Россия, которая требовала бы от своей государыни сердца, активности и суровой энергии сестры милосердия, готовой прийти на помощь ее многочисленным нуждам».

Диктат Николая Павловича распространялся порой и на наряды супруги. Когда ему не нравилось какое-нибудь платье, он заставлял сменить наряд, чем иногда доводил супругу до слез. Впрочем, как заметила Ольга Николаевна, это «никогда не переходило в сцену, так как Мама сейчас же соглашалась с ним, и Папа, немного смущенный и сконфуженный, усиливал свою нежность к ней».

Вдовствующая императрица Александра Федоровна скончалась в возрасте шестидесяти двух лет 18 октября 1860 года в Павловске, завещав, чтобы через год после ее смерти дети и внуки заняли бы ее комнаты в Зимнем дворце и на даче «Александрия», где она «была счастливейшей супругой и матерью».