НИКОЛАЙ I.

«Я его слишком люблю»: Николай I в окружении женщин.

Летом 1833 года Дарья Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга русского посланника в Лондоне X. А. Ливена, женщина-дипломат и «агент влияния» в Англии в большей степени, чем ее муж, прибыла в Петербург. Она приехала извиняться и объясняться в связи с тем, что не смогла воспрепятствовать, как этого требовал К. В. Нессельроде, назначению известного русофоба Стредфорда Каннинга английским посланником в Петербург. (Только позднее Николаю I все же удалось отклонить эту неприемлемую для него кандидатуру.) Еще ничего не омрачало ее отношений с Николаем Павловичем и Александрой Федоровной, а ее знаменитые письма на зеленой бумаге пока что не были для императора «противными». Пройдет два года, и в 1835 году Д. X. Ливен оставит мужа и под предлогом плохого здоровья откажется вернуться в Россию. Позднее она станет жить с французским послом в Лондоне Ф. Гизо, на руках которого и умрет в Париже в 1857 году. А летом 1833 года, по прибытии в Петергоф, где, как всегда, проводила лето царская семья, она уведомляет своего лондонского друга об обедах на «четыре персоны» с императорской четой и гостившим тогда в России братом Александры Федоровны принцем Альбертом. Ее возвращения с нетерпением ожидал английский король Вильгельм IV, известный многими странностями, среди которых увлечение женщинами было не самой неприятной. При первой же встрече с Д. X. Ливен король стал расспрашивать ее о разных деталях быта императорского двора. Его интересовало все: как и с кем сидит за столом Николай I, в какой момент подают на стол мороженое… Наконец Вильгельм IV спросил: «Ухаживает ли император за женщинами?» — «Да, Ваше Величество». — «Ревнует ли его императрица?» — «Нет, так как император всегда посвящает ее в свои тайны, когда сердце его бывает затронуто». — «А! Я это очень одобряю», — сказал король, приехавший в 1830 году вступать во владение Виндзорским дворцом на козлах маленькой кареты, в которой помимо его супруги находились и две побочные дочери.

Мужчины, занимающие престол, всегда вызывают повышенный интерес женского окружения. Тем более это относится к Николаю Павловичу, обладавшему величественной фигурой, античным профилем и некоторой долей сентиментальности. «Внушая страх и уважение окружающим его, — писал в 1851 году французский посланник маркиз де Кастель-бажак, — он в то же время надежный друг, и своей сердечной нежностью нередко уподобляется молодой романтической женщине». Настроенная во многом критически к императору А. Ф. Тютчева вынуждена была признать, что он обладал «утонченной вежливостью и учтивостью». На совести желчного князя-эмигранта П. В. Долгорукова остается утверждение о том, что император «в последние годы своей жизни любил употреблять в разговоре с женщинами тон самый грязный, самый циничный». Обычно же император, напротив, всегда был изысканно вежлив, обращаясь к женщинам на «Вы» независимо от возраста, как, например, к тринадцатилетней М. П. Фредерике. Да и разговаривал он с ними в основном по-французски. Авторитет женщин оберегался при Николае I даже в театральных постановках. Впрочем, так обстояло дело в обществе. На маневрах же, в поле, где дамам было не место, он мог и похулиганить. Вспоминая один из смотров 40-х годов, бывший кадет Л. Ушаков писал: «В конце лагеря государь делал смотр отряду и в середине смотра, дав "вольно", слез с лошади (за ним во фронте были знамена) и отправил естественную надобность, повернувшись к веренице экипажей, наполненных блестящими дамами, которые тотчас же прикрылись зонтиками».

Во время первого своего посещения Англии великий князь Николай Павлович, тогда еще неженатый, произвел фурор в дамском обществе. Вот что писала Е. С. Пемброк в Москву графине М. В. де Бальмен 26 февраля 1817 года: «Наш дорогой великий князь Николай провел здесь (в доме корреспондентки. — Л. В.) два дня со своею свитою. Вчера утром он уехал и так нас обворожил, что только о нем и разговаривали… В его присутствии всем нам было легко: до такой степени он был любезен и добродушен». Тогда же леди Кембель заметила: «Что за милое создание! Он дьявольски хорош собою! Он будет красивейшим мужчиною в Европе». Впрочем, всецело увлеченный тогда принцессой Шарлоттой, будущей Александрой Федоровной, Николай Павлович на комплименты реагировал холодно.

Напрасно беспокоилась Мария Федоровна, когда Николай Павлович еще раньше, в 1814 и 1815 годах, впервые побывал в Париже. Великий князь был лишен легкомыслия. Возможно, этому способствовала экскурсия, устроенная для него еще в Петербурге доктором А. А. Крейтоном. По воспоминаниям врача Калинкинской больницы Реймера, в 1835 году Николай Павлович обратился к нему при обходе: «Я пришлю сюда своего сына и ты покажи ему самые ужасные примеры сифилитической болезни на мужчинах и женщинах. Когда я был молод и еще не женат, мой доктор Крейтон тоже водил меня по военному госпиталю; больные, которых я увидел, произвели во мне такой ужас, что я до самой женитьбы своей не знал женщин». В первые же годы после женитьбы он демонстративно подчеркивал свою привязанность к жене. Однажды на маскараде в Вене к Николаю Павловичу подошла дама в «домино» со словами: «Знаете ли Вы, Ваше Высочество, что Вы самый красивый мужчина в России?» «Великий князь ответил резко, отворачиваясь от нее: "Сударыня, это касается только моей жены"».

Впрочем, существует и другая точка зрения на этот счет, хотя она представляется маловероятной. Шведский славист Стаффон Скотт без ссылок на источники (да и какие могут быть источники?!) пишет буквально следующее: «Между прочим, и сам Николай I основал побочные линии, например с Марией Ивановной Исаковой, урожденной Каратачаровой. В то время он был еще не царем, а великим князем Николаем Павловичем и даже не наследником престола. Их сын Николай носил отчество и фамилию мужа матери. От него пошел большой род, и праправнук Николая I Сергей Исаков родился в 1916 году в городе Кармель, штат Калифорния. Еще одним плодом великокняжеского периода Николая I была Йозефина Кобервейн, дочь фрейлины шведского короля Густава IV Адольфа Мари Анны Шарлотты Рутеншельд. Эта шведка недолгое время была замужем за Иосифом Кобервейном, чтобы дать ребенку фамилию и законный статус. Йозефина Кобервейн вышла замуж за французского художника по имени Александр Фрисеро, потомки которого живут во Франции по сей день».

Известно, что Николай Павлович был далеко не безразличен к женской красоте. Когда в 1844 году, спустя много лет после первого своего посещения Англии, он вновь прибыл в эту страну с визитом уже в качестве императора, королева Виктория отметила в письме к бельгийскому королю Леопольду: «…Его восхищение женской красотой очень велико… но он остается верен тем, кем он восхищался двадцать восемь лет тому назад». Годом позже, 3 (15) декабря 1845 года, во время просмотра в Риме работ русских художников — пенсионеров Академии художеств — он остановился перед картинами П. Н. Фролова с изображениями поясных фигур. «Они так с голых и пишут их?» — задал он вопрос сопровождавшему его вице-президенту академии графу Ф. П. Толстому. На следующий день во время посещения скульптурной мастерской П. А. Ставассера император по достоинству оценил его работы. Этот эпизод, со слов графа Ф. П. Толстого, был затем включен в воспоминания Т. П. Пас-сек: «Государь пришел в восхищение от вылепленной Ставассером статуи нимфы с сатиром и спросил его: "Неужели у тебя натурщица так хороша и грациозна?" Рассматривая долго эту статую, он обратился к стоящему тут флигель-адъютанту В. И. Васильчикову и, закрыв ему рукою глаза, проговорил: "Тебе не надобно на нее смотреть, это опасно"». Похвалил он и скульптуру русалки, а покидая мастерскую, заказал для себя группу «Сатир, обувающий нимфу» в мраморе. Как писал своей сестре в Петербург сам П. А. Ставассер, Николай I, любуясь «Нимфой» и «Русалкой», задал вопрос: «"Которая же модель тебе более понравилась? То есть та ли, которая служила для "Русалки" иди которая для "Нимфы"? Я отвечал, что нравятся обе. Царь улыбнулся и заметил: "Должно быть, у тебя прекрасные модели". Уходя, он опять посмотрел на группу, и опять похвалил: "Мне очень нравится; старайся, чтоб я не ошибся в тебе; смотри, не заленись!" Вышедши из мастерской и обратившись к окружающим, он заключил словами: "Je n'ai rien vu de plus graccieux!" ("Я ничего не видел более изящного!")». Интересно, что сам скульптор за неделю до посещения его мастерской императором в письме к сестре выразил восхищение четырнадцатилетней натурщицей Розой, родившейся от римлянки и мулата: «Что у меня за натурщица! Это сама нимфа… Но, работая с ней, нужно иметь очень много терпения, потому что прекапризная и ленивая девушка».

О том, что Николай Павлович был небезразличен к женской красоте, косвенно свидетельствует и то, что значительные суммы тратились на закупку с помощью комиссионеров фривольных рисунков. Они поступали в запечатанных конвертах в «секретную библиотеку» императора, так что к концу жизни он, по мнению исследовательницы истории императорской библиотеки, стал обладателем одной из самых больших коллекций эротической графики. В запасниках Павловского дворца-музея хранится одно из эротических полотен Карла Брюллова «Вакханалия». Вероятнее всего, эта картина принадлежала Николаю I. Она закрыта сверху литографией с изображением томной молодой красавицы, возлежащей в прозрачных одеждах. В золоченой раме есть замок, нужно повернуть маленький ключик — и картина откроется как книга. Молодая дама уступит место вакханалии с изображением Вакха, нетрезвых купидонов и вакханок, предающихся любви с ослом и с сатирами. Авторство Брюллова не оспаривается, хотя «Вакханалия» им не подписана. Еще одно эротическое полотно Павловского дворца — «Марс и Венера» (Мартин Хенеслер, 1561), представляющее иллюстрацию к поэме Лукиана. В центре произведения — обнаженные Вакх и Венера, на которых Вулкан накинул сеть, выставив любовников на всеобщее осмеяние. Эту картину, хранившуюся первоначально в Гатчинском дворце, Николай I подарил наследнику. Известно также, что именно Николай Павлович привез из-за границы коллекцию поясов верности.

Сам Николай Павлович продолжал вызывать восхищение женщин и в зрелом возрасте. Леди Блумфильд оставила следующую запись, датированную 8 мая 1846 года: «Я встретила императора Николая в первый раз на спектакле у Воронцовых-Дашковых… Он, бесспорно, был самый красивый человек, которого я когда-либо видела, и его голос и обхождение чрезвычайно обаятельны… Различие в манерах, когда он разговаривает с дамами и когда командует войсками, поразительно». Даже «шестидесятник» Н. В. Шелгунов скрепя сердце был вынужден признать, что «Николай оставил целую массу людей, боготворивших его. Во внешности Николая было столько властительски обаятельного, что он не мог не нравиться, особенно женщинам». Взыскательная в оценке людей и «демократически» настроенная фрейлина А. Ф. Тютчева, отметив положительные качества императора как человека, писала: «…Тембр его голоса был также чрезвычайно приятен. Я должна поэтому сознаться, что сердце мое было им пленено, хотя по своим убеждениям я оставалась решительно враждебной ему. Я не могу отказать себе задним числом в маленьком удовлетворении самолюбия и не привести здесь мнения, высказанного императором по поводу меня: он сказал великой княгине Марии Николаевне, которая поспешила мне это передать как большую и очень лестную для меня новость, что я ему очень понравилась и что оживленное выражение моего лица делало меня лучше, чем красивой. Достаточно было этих одобрительных слов с уст владыки, чтобы с самого начала прочно поставить меня в новой окружающей среде. Никто после этого не посмел бы усомниться в том, что я хороша собой и умна».

Что уж тут говорить о «девичнике» Смольного монастыря, где издавна культивировалось «обожание» царской семьи. Чувство восхищения Николаем Павловичем многие из смолянок сохранили на всю жизнь. Одна из них, подруга матери Александра Бенуа, когда при ней, поддразнивая, начинали говорить, что Николай I не был примером супружеской верности, «закрывала глаза и кричала: "Неправда. Все это клевета!"». Восприятие молодой смолянки нашло отражение и в дневнике В. Т. Быковой, которая, вспоминая о его появлении в Смольном, писала: «Залу осветил своим явлением наш ангел-император! Какой красавец! Он все, кажется, молодеет». Это «обожание» иногда переходило разумные пределы. Одна из сестер-фрейлин Гудович, «афишировала такую безумную страсть к императору, что падала в обморок при его появлении».

Представители революционно-демократических кругов привычно обвиняли Николая Павловича в домогательствах по отношению к женщинам, циничности, двуличии, лицемерии, отказывая ему в то же время в подлинной страсти. «Я не верю, — писал А. И. Герцен, — чтоб он когда-нибудь страстно любил какую-нибудь женщину, как Павел Лопухину, как Александр всех женщин, кроме своей жены; он пребывал к ним благосклонен, не больше». Безапелляционно-обличительным приговором стала характеристика М. Н. Покровского в его пособии по русской истории, на долгие годы ставшем настольным учебником: «Лицемерием была проникнута вся его личная жизнь. Он был, конечно, также развратен, как все его предшественники и предшественницы. У него была постоянная фаворитка, с которой его законная жена Александра Федоровна была в большой дружбе — до того все это считалось естественным. Но, кроме того, к его услугам был целый гарем из придворных дам и девиц (фрейлин), балетных танцовщиц и т. д. Мужья и отцы, как чумы, боялись николаевского двора; поэт Пушкин пал жертвой обстановки, которая складывалась для людей, имевших красивую жену и в то же время имевших несчастье принадлежать к придворному кругу… На людях он самым почтительным образом относился к своей "законной жене", был самым нежным отцом семейства, разыгрывая целые комедии "семейного счастья" за утренним кофе или вечерним чаем, на елке и т. п.».

Автора этой цитаты нельзя упрекнуть в незнании источников. Хотя в действительности только некоторые из отцов отказывались от придворной карьеры своих дочерей. Так, в 1835 году во время прогулки по Английской набережной Николай Павлович и Александра Федоровна обратили внимание на старшую дочь графа Ф. П. Толстого. Как вспоминает М. Ф. Каменская, «государь, глядя на нас, весело засмеялся и похлопал отца моего по плечу». Сразу же все стали советовать Машеньке почаще гулять на Английской набережной, кузина привозила в дом разные сплетни, в том числе, что на Святой неделе его дочь станет фрейлиной императрицы. Все это вызывало только раздражение Ф. П. Толстого, и даже на придворных рассыльных он стал смотреть как на врагов: «Ему все чудилось, что кто-нибудь из них везет мне фрейлинский шифр. Говорят, что неизвестность так мучила его тогда, что он даже решился закинуть по этому поводу словечко министру двора. "Отчего Вы меня об этом спрашиваете, граф?" — спросил князь Петр Михайлович Волконский. "Оттого, Ваше сиятельство, что я не желаю, чтобы моя дочь…" — (и папенька шепнул что-то на ухо князю). Министр с удивлением взглянул на него и холодно проговорил: "После того, что Вы мне сказали, граф, Вы можете быть покойны: дочь Ваша фрейлиной не будет"». Младшая дочь Ф. П. Толстого (от второго брака) Е. Ф. Юнге в воспоминаниях, написанных по просьбе Л. Н. Толстого, также вспоминала о внимании, проявленном императором к ее сестре: «Моя сестра Мария Федоровна Каменская была известная в Петербурге красавица. Когда она девушкой гуляла под руку с отцом и им встречался император Николай Павлович, то последний осаживал лошадей и выходил из экипажа, чтобы пройтиться и побеседовать с ними, и тем ужасно сердил моего отца, который, приходя домой, говорил: "Ну нет, если он опять это сделает, я его побью"».

Разные слухи ходили про фрейлину А. О. Россет — «черноокую Россетти», вышедшую замуж в 1832 году за молодого дипломата Н. М. Смирнова. Достоверно известно лишь то, что по секретному предписанию Николая I в качестве приданого вместо обычных 3 тысяч рублей, положенных штатным фрейлинам, ей было выдано 12 тысяч. Сами воспоминания бывшей фрейлины в этом отношении скупы. Вот молодая девушка, еще не ставшая фрейлиной, но уже живущая при дворе, она в 1826 году прыгает в Царском Селе по замерзающим лужам, и вдруг из открывшегося окна слышит голос Николая Павловича: «Это было самое красивое дитя на свете… Оли, вот мои новые фрейлины… Это мило, вот так-то простужаются. Пойдите согрейтесь и вымойте ноги водкой». Затем, когда ее разувала прислуживающая фрейлинам девушка, он пришел проверить, как выполнено его пожелание, попросив показать ножку и отпустив соответствующий комплимент. Этот случай вполне мог иметь место в апреле 1826 года. 27 апреля камер-фурьерский журнал впервые фиксирует присутствие девиц А. О. Россет и А. А. Эйлер (внучки академика) с фрейлиной С. Г. Моден на выходе Николая I и Александры Федоровны в церковь в день рождения цесаревича Константина Павловича. Отношения Александры Осиповны с мужем, который принес ей положение и деньги, необходимые для поддержки родственников, оставались прохладными. В своих воспоминаниях она непроизвольно сравнивает мужа с Николаем Павловичем, к которому не скрывает чувств: «По моему мнению, все мужья — свиньи; сделав детей своим женам, они полагают, что сделали все, — все, за исключением императора Николая, идеального мужа и отца».

В дневниковой записи А. С. Пушкина за 8 марта 1834 года встречаем: «Вчера был у Смирновой], ц. н. — анекдоты». Обычно отмечается, что запись не поддается расшифровке; возможно, «ц. н.» — «царские наложницы». Если А. С. Пушкин не имел в виду саму А. О. Смирнову, то не поделилась ли она какой-то известной ей информацией? Впрочем, и это малоправдоподобно, поскольку в небольшой сохранившейся части дневника она слишком сдержанна. Однако чувствуется, как А. О. Смирнова ревниво присматривается к окружающим императора дамам. В дневнике 10 марта 1845 года она пишет, как вспоминала со своими приятелями 38-й год, когда она только что вернулась после трехлетнего отсутствия из Парижа: «Эта зима была одной из самых блистательных. Государыня была еще очень хороша, прекрасные ее плечи и руки были еще пышные и полные и при свечах на бале, танцуя, она еще затмевала первых красавиц. В Аничковом дворце танцевали всякую неделю в белой гостиной; не приглашалось более ста персон. Государь занимался в особенности бар. Крюднер, но кокетничал, как молодая бабенка, со всеми и радовался соперничеством Бутурлиной и Крюднер. Я была свободна, как птица, и смотрела на все эти проделки как на театральное представление, не подозревая, что тут развивалось драматическое чувство зависти, ненависти, неудовлетворенной страсти, которая не переступала из границ единственно от того, что было сознание в неискренности государя. Он еще тогда так любил свою жену, что пересказывал ей все разговоры с дамами, которых обнадеживал и словами, и взглядами, не всегда прилично красноречивыми». Упомянутая Амалия Максимилиановна Крюднер, формально урожденная Лерхенфельд, на самом деле была внебрачной дочерью прусского короля Фридриха Вильгельма III. До ее первого замужества в нее был безнадежно влюблен начинающий дипломат Ф. И. Тютчев. По своему происхождению она являлась побочной сестрой (кузиной) императрицы Александры Федоровны. Она была честолюбива, любила быть в центре внимания и старалась чем только могла вознаградить себя за жизнь с нелюбимым мужем. Супруга военного историка сенатора Д. П. Бутурлина графиня Елизавета Михайловна Бутурлина (урожденная Комбурлей) была известной петербургской «львицей». Еще одна дама, с которой в ту зиму, по воспоминаниям Ольги Николаевны, танцевал Николай Павлович, — княгиня Зинаида Ивановна Юсупова (урожденная Нарышкина), жена гофмейстера Б. Н. Юсупова.

Ревнивыми глазами, не признаваясь в том самой себе, А. О. Смирнова-Россет следит в первую очередь за двумя признанными красавицами Петербурга — А. М. Крюднер и Е. М. Бутурлиной, фиксируя даже отдельные аксессуары их костюмов: «Однажды в конце бала, когда пара за парою быстро и весело скользили в мазурке, усталые мы присели в уголке за камином с бар. Крюднер; она была в белом платье, зеленые листья обвивали ее белокурые локоны; она была блистательно хороша, но не весела. Наискось в дверях стоял царь с Е. М. Бутурлиной, которая беспечной своей веселостью более, чем простотой, всех привлекала, и, казалось, с ней живо говорил; она играла веером, смеялась иногда и показывала ряд прекрасных белых своих жемчугов… Я сказала m-me Krudner: "Вы ужинали, но последние почести сегодня для нее". — "Это странный человек, — сказала та, — нужно, однако, чтобы у этого был какой-нибудь результат, с ним никогда конца не бывает, у него на это нет мужества; он придает странное значение верности. Все эти маневры с ней ничего не доказывают"». Всю ту зиму, как свидетельствует А. О. Смирнова-Россет, Николай Павлович «ужинал между Крюднер и Магу Пашковой, которой эта роль вовсе не нравилась», в компании с А. Ф. Орловым и Адлербер-гом; но вскоре «покойный Бенкендорф заступил место Ад-лерберга, а потом и место государя при Крюднерше». Как-то Николай Павлович сказал А. О. Смирновой: «"Я уступил свое место другому", — и говорил о ней (баронессе Крюднер. — Л. В.) с неудовольствием, жаловался на ее неблагодарность и ненавистное чувство к России. "Она точно скверная немка, у нее, как говорил мне человек мой Григорий, жадность к деньгам неимоверная"». Когда ее отношения с А. X. Бенкендорфом стали слишком открытыми, для ее мужа был найден пост в Стокгольме. Впоследствии вторым браком А. М. Крюднер вышла замуж за финляндского губернатора Н. В. Адлерберга (младшего сына В. Ф. Адлерберга), который был моложе ее на 11 лет.

Вероятно, Александре Осиповне и Николаю Павловичу было что вспоминать. В дневнике за 10 марта 1845 года она отметила, как грустит Николай, когда рядом нет императрицы, которая поэтому так не любит оставлять его одного, уезжая за границу, как тогда говорили, «в чужие края». В тот день на особенно многолюдном «собрании» (вечере) у императрицы Николай Павлович подошел к А. О. Смирновой и сказал: «Вот уж скоро двадцать лет, как я сижу на этом прекрасном местечке. Часто удаются такие дни, что я смотрю на небо и говорю: "Зачем я не там? Я так устал…"» «Я хотела продолжать разговор, — пишет А. О. Смирнова-Россет, — но он повернул на старые шутки. Пусть не мое перо их передает: я его слишком люблю».

Николаю Павловичу нравилось интриговать женщин и делать разные сюрпризы, хотя не все они удавались. Во время утренних прогулок по Дворцовой набережной в своей обычной офицерской шинели он стал встречать девушку с нотной папкой, которая спешила на уроки музыки, чтобы содержать своего ослепшего отца — бывшего музыканта. Император начал раскланиваться при встрече. Завязалось знакомство, и он был приглашен к ней домой на Гороховую улицу. Казалось, что девушка не узнала в уличном знакомом императора. Так думал Николай Павлович. Наступил назначенный день встречи, и во время своей дневной прогулки, изменив обычный маршрут, государь отправился на Гороховую. К его удивлению, лестница дома оказалась освещенной. Правда, это был тусклый фонарик с оплывшим огарком, но для Гороховой улицы, заселенной в основном мещанами, ремесленниками и мелкими чиновниками, и это была роскошь. «Осторожно поднимаясь по достаточно грязно содержащимся ступенькам, государь издали услыхал звуки музыки и ощутил какой-то странный запах, смесь подгоревшего масла с дешевым одеколоном… У одной из дверей горел такой же фонарь, как на лестнице. На двери значилась фамилия отца той молодой девушки, к которой направлялся государь». Однако когда он дернул за железную ручку, выглянувшая кухарка не пустила его на порог, заявив, что «барышня» ждет самого императора: «Так Вы по Вашему офицерскому чину и уходите подобру-поздорову». Раздосадованный неизвестно чем больше, то ли тем, что его узнала «барышня», то ли тем, что не пустила кухарка, Николай Павлович удалился.

В отношениях с красивыми дамами из высшего общества император любил красивые и несколько театральные жесты. Как известно, признанным донжуаном был один из ближайших друзей Николая Павловича — А. X. Бенкендорф. Тем более любопытно его описание встречи императора с княгиней М. Меттерних (урожденной княжной Зичи) во время стремительного неофициального визита в Вену в 1835 году. После открытия мемориала в Кульме августейшие гости провели четыре дня в Праге. Здесь Николай Павлович неожиданно с рыцарской галантностью заявил австрийскому императору, что поедет в Вену, чтобы засвидетельствовать свое почтение императрице-матери. Во время этого визита Николай Павлович, почти никого не посетив, сделал одно исключение для княгини М. Меттерних, супруг которой оставался на маневрах. Вот что пишет А. X. Бенкендорф: «Княгиня Меттерних, осчастливленная приемом у себя государя, умоляла меня убедить его повторить еще раз свой визит к ней вечером. Опасаясь, быть может, остаться наедине с прелестнейшей женщиной, самым обворожительным образом предавшейся увлечению своей радости, государь взял с собой меня; но оказалось, что и она, движимая, вероятно, тем же страхом уединенной беседы с красивейшим мужчиной в Европе, вооружилась против него присутствием двух замужних своих падчериц. Свидание было чрезвычайно любезно с обеих сторон, но несколько принужденно».

В более привычной обстановке двора Николай Павлович умел быть не только изысканно вежливым, но еще и остроумным; он расточал комплименты, изредка нарушая требования этикета. Однажды на костюмированном балу у Елены Павловны (супруги Михаила Павловича) император примостился у ног Александры Федоровны, сидевшей в окружении фрейлин, и начал заигрывать с восемнадцатилетней Сайн-Витгенштейн. Другой раз при разъезде он попытался сесть в карету одной из фрейлин, но блюстительница двора Михаила Павловича Е. В. Апраксина («Юнона во гневе», как называл ее из-за ее темперамента великий князь), схватила императора за фалды, и он должен был уступить.

Над великосветскими дамами Николай Павлович подшучивал иногда с плохо скрытой иронией. На известном балу во дворце Б. Н. Юсупова, состоявшемся 26 февраля 1837 года, среди самых прелестных женщин выделялась супруга князя Павла Николаевича Демидова (брата Анатолия, имевшего титул князя Сан-Донато) Аврора Карловна. Одна из мемуаристок, тогда молодая девушка, только начавшая выезжать на балы, пишет: «На этом бале она обратила на себя внимание всех оригинальностью своего наряда: неизвестно почему, вероятно, par esprit de contredictio (из чувства противоречия), при ее баснословном богатстве она явилась на этот блистательный бал в самом простеньком белом, креповом платьице, без всяких украшений, и только на шею повесила себе на тоненькой черной бархотке (а Г enfant) (по-детски) бриллиантовый крест всего из пяти камней. По поводу этого креста тут же на бале ходил анекдот: рассказывали, что государь Николай Павлович, взглянув на ее простенький костюм, со смехом сказал ей: "Aurora, comme c'est simple, et comme cela coute peu!" ("Аврора, как это просто и как это стоит дешево!")». Не понимавшей тогда в чем дело девушке объяснили, что за каждый камушек можно купить дом.

Непринужденно вел себя Николай Павлович и на маскарадах. «Император и наследник, — пишет граф Рейзет, прибывший в Россию в 1852 году, — бывали совершенно запросто на маскарадах в Большом театре. Государь появлялся обыкновенно в казачьем мундире, который очень шел ему. Он похаживал взад и вперед в толпе, говорил, смеялся; маски интриговали его, толкали как первого встречного, и никто, по-видимому, не обращал на него никакого внимания. Таков характер русской жизни: рядом с самым строгим этикетом допускается полная бесцеремонность». Впрочем, при Николае I маскарады чаще проходили не в Большом театре, а в «благородном собрании» или в доме Энгельгардта на Невском проспекте, когда вслед за императорской четой их стало посещать и высшее столичное общество. По воспоминаниям современников, «в этих маскарадах особенных костюмов не было… дамы были в масках и в разного вида домино и капуцинах, а мужчины просто во фраках с шляпою на голове». В разговорах с дамами на маскарадах Николай Павлович был, как всегда, любезен, но фамильярностей не любил, и они могли подчас вывести его из себя. Известно, что на маскарадах появлялись дамы из разных социальных слоев общества, что дало повод мадам Рондо сравнить маскарады с железной дорогой, которая также уравнивала различные классы и сословия. В маскарад 1851 года одна из сомнительных масок (вероятно, из кухарок или горничных) стала фамильярно флиртовать с государем, жеманно спрашивая: «Кто же я такая?» — «Дура», — вспылил Николай Павлович и отвернулся.

На одном из маскарадов Николай Павлович познакомился с Варварой Аркадьевной Нелидовой, племянницей Екатерины Ивановны Нелидовой — фаворитки Павла I, тихо доживавшей свой век в Смольном, а на лето выезжавшей и в Царское Село (Николай Павлович по-своему заботился о ней). От своей тетки В. А. Нелидова знала некоторые подробности из детства Николая Павловича и рассказала ему о них во время танца, когда была в маске. Ее пригласили ко двору, и весной 1838 года она была назначена фрейлиной. «То, что началось невинным флиртом, — пишет Ольга Николаевна, — вылилось в семнадцатилетнюю дружбу. В свете не в состоянии верить в хорошее, потому начали злословить и сплетничать… Варенька Нелидова была похожа на итальянку со своими чудными темными глазами и бровями. Но внешне она совсем не была привлекательной, производила впечатление сделанной из одного куска. Ее натура была веселой, она умела во всем видеть смешное, легко болтала и была достаточно умна, чтобы не утомлять… Я заметила, что женщины такого типа нравились деловым мужчинам, как так называемые "душегрейки". Папа часто после прогулки пил чай у Вареньки; она рассказывала ему анекдоты, между ними и такие, какие никак нельзя было назвать скромными, так что Папа смеялся до слез. Однажды от смеха его кресло опрокинулось назад. С тех пор кресло это стали прислонять к стене, чтобы подобного случая не повторилось».

Самый желанный взгляд для обывателя — через замочную скважину, со смакованием альковных подробностей, хотя бы на основе слухов. Именно так, «Слухи», назывался рукописный журнал, составлявшийся Н. А. Добролюбовым в 1855 году, после смерти Николая I. Особенно упорные слухи ходили о том, что причиной расположения Николая Павловича к П. А. Клейнмихелю, первому (как и П. А. Фредерике) адъютанту Николая Павловича, была его услужливая готовность усыновлять детей императора. Обыгрывая фамилию графа, Н. А. Добролюбов писал, что детей было бы правильнее называть не «кляйн-Михелями» («маленькими Михелями»), а «кляйн-Николаусами». Варвара Аркадьевна приходилась П. А. Клейнмихелю родственницей по линии второй его жены. Служивший позднее под началом П. А. Клейнмихеля как главноуправляющего путями сообщения инженер А. И. Дельвиг пишет: «Между тем Клейнмихель, разведенный с первою женой по указу Синода, которым он лишен был права вступить во второй брак, женился на молодой, богатой, бездетной вдове [К. П.] Хорват, урожденной Ильинской. Сестра же его второй жены была замужем за Аркадием Аркадьевичем Нелидовым. Сестра же последнего, Варвара, по окончании воспитания в Смольном монастыре, жила у Клейнмихеля в доме Главного штаба. Молодая Нелидова очень понравилась государю. Многие обвиняют Клейнмихеля в том, что он этому способствовал, но я слышал от достойных веры людей, что он, напротив того, принимал меры, конечно, не вполне энергичные, удалить Нелидову от государя… но когда эти меры не помогли, то Клейнмихель воспользовался положением».

Звезда В. А. Нелидовой стала всходить во время перестройки Зимнего дворца параллельно с восхождением самого П. А. Клейнмихеля, который после завершения работ получил титул графа с девизом «Усердие все превозмогает», а также право помещения в герб изображения Зимнего дворца. В это время Нелидова уже была фрейлиной и жила в Зимнем, продолжая часто бывать и на квартире графа. Вероятно, она не сразу нашла нужный тон в общении с домашними, сначала «держала себя величаво», так что сыновья Клейнмихеля над нею смеялись. Сам Клейнмихель с родственницей не церемонился и, как свидетельствует обедавший у своего начальника А. И. Дельвиг, принимал ее лежа «и на своем казарменном жаргоне звал ее стервою, иногда так громко, что и посторонние слышали». Но уже очень скоро В. А. Нелидова добилась всеобщего признания и одобрения. Как пишет М. П. Фредерике, «она и не помышляла обнаруживать свое исключительное положение между своих сотоварищей фрейлин; она держала себя всегда очень спокойно, холодно и просто… она была достойная женщина, заслуживающая уважения». «Сама Нелидова, — писала А. И. Соколова, — тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют напоказ женщины, пользующиеся положением подобным ей».

В опубликованной двумя изданиями и написанной в жанре исторического детектива книге П. Гримма сделана попытка воссоздать образ В. А. Нелидовой, тогда еще памятный современникам (она умерла в 1897 году): «Несмотря на трех детей, которыми она подарила государя, ее лицо сохранило полный блеск молодости (речь идет о 50-х годах. — Л. В.). Черты ее строго правильные позволяли справедливо и основательно Нелидовой соревноваться с красивейшими женщинами во всей России. Она не была блистательной красавицей вроде Монтеспан и, скорее, напоминала собой непреодолимую строгую красоту Ментенон. Подобно Ментенон, сумевшей пленить сердце Людовика XIV, Нелидова пленила Николая не только своей красотой, но и умом. Она умела управлять своим повелителем с тактом, свойственным только женщине. Делая вид, что во всем покоряется, всегда умела направить его на путь, который, по ее мнению, был лучшим… она могла бы злоупотреблять своим влиянием по части интриг и кумовства, но была далека от этого, даже нередко ее влияние имело добрый результат, и никогда не старалась она выставляться на вид, не окружала себя призраками и ореолом власти; ей хорошо был известен гордый и подозрительный характер государя». Вероятно, эта характеристика справедлива. Именно такой рисуется ее образ в воспоминаниях современников.

Бывшая смолянка А. И. Соколова свидетельствует: «Больших и особенно знаменательных увлечений за императором Николаем I, как известно, не водилось. Единственная серьезная, вошедшая в историю связь его была с Варварой Аркадьевной Нелидовой, одной из любимых фрейлин Александры Федоровны. Но эта связь не могла быть поставлена в укор ни самому императору, ни без ума любившей его Нелидовой. В нем она оправдывалась вконец пошатнувшимся здоровьем императрицы, которую государь обожал, но которую берег и нежил. Как экзотический цветок, Нелидова искупала свою вину тем, что любила государя всеми силами своей души, не считаясь ни с его величием, ни с его могуществом, а любя в нем человека. Императрице связь эта была хорошо известна… Она, если так можно выразиться, была санкционирована ею, и когда император Николай Павлович скончался, то императрица, призвав к себе Нелидову, нежно обняла, крепко поцеловала и, сняв с руки браслет с портретом государя, сама надела его на руку Варвары Аркадьевны. Кроме того, императрица назначила один час в течение дня, в который, во все время пребывания тела императора во дворце, в комнату, где он покоился, не допускался никто кроме Нелидовой, чтобы дать ей, таким образом, свободно помолиться у дорогого ей праха».

Впрочем, как отмечает А. И. Соколова, «помимо серьезной и всеми признанной связи, за государем подчас водились и маленькие анекдотические увлечения, которые он бесцеремонно называл "дурачествами", перекрестив их в оригинальное наименование "васильковых дурачеств" с тех пор, как услышал, что Ф. И. Тютчев поэтически назвал их "des blluettes"». Среди фавориток Николая Павловича была, например, фрейлина Урусова, ставшая затем княжной Радзивилл.

В начале 1834 года по Петербургу ходили слухи об истории с четой Безобразовых. А. С. Пушкин посвятил этой истории четыре записи в дневнике, но без подробных комментариев. Говорили о ревнивом флигель-адъютанте Сергее Безобразове (красавце и ловеласе), будто бы давшем императору пощечину и посаженном затем под арест, а потом отправленном на Кавказ. По слухам, фрейлина Л. А. Хилкова-Безобразова была любовницей Николая Павловича. Не случайно в октябре 1833 года А. С. Пушкин шутливо советовал в письме Наталье Николаевне не кокетничать с царем и Безобразовым.

Возможно, к таким увлечениям императора можно отнести и москвичку Ольгу Александровну Долгорукову. Это о ней в дневнике за 10 мая 1834 года А. С. Пушкин писал: «Царь мало занимался старыми сенаторами, они роптали, глядя, как он ухаживает за молодою кн. Долгорукой (за дочерью Саши Булгакова! — говорили ворчуны с негодованием)». Карьеру актера А. М. Максимова злые языки связывали с тем, что он женился на танцовщице Аполлонской, бывшей фаворитке императора. Таким же «дурачеством» было кратковременное увлечение выпускницей театральной школы Марьей Дмитриевной Новицкой, вызвавшей фурор во время дебюта в опере «Фенелла» осенью 1833 года. В 1836 году она была выдана замуж за талантливого артиста-комика Н. О. Дюра, который скончался от скоротечной чахотки через три года.

Случались у Николая Павловича и афронты, как в случае с красавицей Лавинией Жадимировской, урожденной Бравур, которая бежала от мужа с князем Трубецким, предпочтя его императору. Но это был уже открытый вызов общественному мнению и благопристойности в понимании Николая Павловича. Князь был арестован в Одессе и сослан на Кавказ. Кстати, этот сюжет стал основой романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов», впервые опубликованного в 1976 году. Аналогичный случай связан с Софьей Несвицкой, урожденной Лешерн, которая предпочла изменять мужу с флигель-адъютантом Бетенкуром. Позднее, когда она обратилась к императору с просьбой о материальной помощи, он ей отказал. В данном случае дело было не в высочайшей мстительности. Просто в отношении откровенных «кокоток» государь всегда был строг. Совсем по-другому было в случае с М. Ф. Каменской, урожденной Толстой. Ее сводная сестра по просьбе Л. Н. Толстого записала: «Когда сестра моя уже была замужем, Николай Павлович очень ухаживал за ней в маскарадах. Сестра рассказывала, что за ними там всегда ходил по стопам какой-то субъект; раз Николай Павлович заметил его и обернулся к нему, и раз, тоже в маскараде, Николай Павлович говорил ей, что не знает другой такой умной и привлекательной женщины, как она, и вдруг остановился и сказал: "Просите у меня теперь все, что Вы хотите, даю Вам царское слово, что не откажу, что бы это ни было". Она ответила, что не из корыстных видов беседует с ним, что ей ничего не надо. Впоследствии ее горькая жизнь заставила ее не раз прибегать к императору, который один мог помочь ей».

Много позже, пытаясь в какой-то мере реабилитировать Николая Павловича, Мария Петровна Фредерике писала: «Известно, что он имел любовные связи на стороне — какой мужчина их не имеет, во-первых, а во-вторых, при царствующих особах нередко возникает интрига для удаления законной супруги; посредством докторов стараются внушить мужу, что его жена слаба, больна, что ее надо беречь и т. д., и под этим предлогом приближают женщин, через которых постороннее влияние могло бы действовать. Но император Николай не поддавался этой интриге, несмотря ни на что, оставался верен нравственному влиянию своей ангельской супруги, с которою находился в самых нежных отношениях». Действительно, трудно привести пример, когда бы постороннее влияние, дамское или мужское, смогло повлиять на вопросы кадровой, внутренней или внешней политики. Только заступничество Александры Федоровны смягчало иногда решение Николая Павловича.

Государь тщательно соблюдал принятые правила благопристойности. В отличие от Александра I и Александра II, открыто третирующих своих жен, Николай Павлович не позволял себе ничего, что послужило бы намеком на его особые отношения с «Аркадьевной», как он называл Нелидову. Судя по всему, конспирация была на должном уровне. А. О. Смирнова-Россет, описывая подробно распорядок дня Николая Павловича в своем дневнике за 3 марта 1845 года, задает риторический вопрос: когда же царь бывает у фрейлины Нелидовой? Тем более что он «ложится почивать с императрицей в одной кровати». Молодая фрейлина Анна Тютчева долго ни о чем не догадывалась, хотя часто встречала В. А. Нелидову в обществе с Николаем Павловичем на больших и малых «собраниях» императрицы. Когда император умер, она встретила Нелидову, говорившую невпопад, увидела ее «безумные глаза» и только тогда поняла смысл неясных намеков окружающих.

«Императрица, — писала далее А. Ф. Тютчева, воссоздавая картину последней ночи, — с той ангельской добротой, которая является отличительной чертой ее характера, вспомнила в эту минуту про бедное женское сердце, страдавшее если не так законно, то не менее жестоко, чем она, и с той изумительной чуткостью, которой она отличается, сказала императору: "Некоторые из наших старых друзей хотели бы проститься с тобой: Юлия Баранова, Екатерина Тизенгаузен и Варенька Нелидова". Император понял и сказал: "Нет, дорогая, я не должен больше ее видеть, ты ей скажешь, что прошу ее меня простить, что я за нее молился и прошу ее молиться за меня"». По этому поводу историк М. Н. Покровский, обличая Николая Павловича в лицемерии, писал: «Это лицемерие он выдержал до конца: после того, как он исповедался и приобщился, в его комнату больше не пускали фаворитку, вход туда имела только императрица».

Впрочем, моральные критерии такого рода большей частью преходящи и зыбки. Поведение Николая Павловича вполне укладывалось в понятие «любовный быт Пушкинской эпохи». Его «Донжуанский список» вряд ли превосходил список, составленный А. С. Пушкиным. Что же касается «лицемерия», «элементов театральности», точнее, двойственности моральных норм и критериев оценки поведения, то все это было характерной чертой всего поколения пушкинско-николаевской эпохи. В этой связи Ю. М. Лотман заметил: «Система воспитания и быта вносила в дворянскую жизнь целый пласт поведения настолько скованного "приличиями" и системой "театрализованного жеста", что породило противоположное стремление — порыв к свободе, к отказу от условных ограничений. В результате возникла потребность в своеобразных отдушинах — прорывах в мир цыган, влечения к людям искусства и т. д. Вплоть до узаконенных форм на границах "приличия": загул и пьянство как "истинно гусарское" поведение, доступные любовные приключения». Любителем кутежей и застолий Николай Павлович не был, а вот стремление хотя бы на время сбросить оковы этикета, который он сам же строго поддерживал, желание уединиться в «Коттедже» в качестве петергофского помещика или легкий флирт были вполне в его стиле. Кстати, по мнению историка Ю. В. Готье, «двойственность» облика была характерна для всех сыновей Павла I. Это была типичность, продиктованная эпохой и обстоятельствами. Государственные заботы отнимали у императора все больше времени. Николай Павлович не перекладывал их на чужие плечи и, как правило, не искал сочувствия и утешения, жалуясь иногда только близким друзьям, как, например, Александре Осиповне Смирновой-Россет, оставившей в дневнике 10 марта 1845 года уже знакомую надпись: «Я его слишком люблю».