НИКОЛАЙ I.

«Наш ангел»: Старший брат Александр I.

Ангелу, венчающему Александрийский столп на Дворцовой площади, торжественно открытый в августе 1834 года, были приданы черты лица Александра I. При Николае I освободитель Европы от Наполеона стал превозноситься и как освободитель России. К слову сказать, известная пушкинская строка об Александре I — «в двенадцатом году дрожал» — отнюдь не способствовала выяснению истинной роли императора Александра I в победе над Наполеоном. Как бы он ни «дрожал», его непоколебимая уверенность в необходимости бескомпромиссной борьбы с Наполеоном (для него к тому же и личным врагом) стала одним из факторов общей победы. Признавая этот факт, Н. Г. Чернышевский писал: «Главнейшими причинами нашего торжества в 1812 году должны быть признаваемы твердая решимость императора Александра Благословенного, патриотизм народа, мужество наших армий и искусство полководцев». Въезжавший в 1814 году в арьергарде русской армии в Париж, раздосадованный, что император задержал его в дороге, Николай Павлович, тем не менее, воспринимал брата именно как Императора-Освободителя. Позднее, став императором, он подчеркнет его роль средствами «монументальной пропаганды». Несомненно, ему импонировали и многие черты личности Александра I, столь обходительного в личном общении и умевшего при желании стать «душой общества». Еще в большей степени эти симпатии декларировались как самим Николаем Павловичем, так и его официальными летописцами. Историк Н. Г. Устрялов в своем труде о царствовании Николая I, просмотренном и исправленном самим Николаем Павловичем, писал о намерениях нового императора сразу же после восшествия на престол: «Первым царским словом императора Николая I был обет: жить единственно для любезного отечества, царствовать, как царствовал Александр Благословенный, чтобы совершить все, что желал он для счастья России, и, следуя примеру его, стяжать благословение Божие и любовь народную».

«Наш ангел!» — так Александра Федоровна и Николай Павлович называли между собой Александра I, естественно, несколько редактируя свои высказывания для истории. В дневнике Николая Павловича от 23 ноября 1825 года появилась запись: «Постоянное беспокойство за Ангела». После получения известия о его кончине Александра Федоровна записала в своем дневнике под 27 ноября: «Ангел действительно стал Ангелом на небесах, он у Бога. Ах, вся его жизнь была лишь приготовлением к смерти». А Николай Павлович откликнулся несколько выспренней сентенцией: «Ангела нет больше на этом свете! Конец моему счастливому существованию, которое он создал для меня! Служить ему, его памяти, его воле — вот чему посвящаю я остаток моих дней, — все мое существование! Да поможет мне Бог и да пошлет мне его в Ангелы-хранители!» О «благоговейном отношении к старшему брату», по мнению авторов довоенного путеводителя по петергофскому коттеджу Николая I, свидетельствовали и портрет Александра I кисти Доу, и профильное его изображение на письменном столе с надписью:

«Наш ангел на небесах». Эта была известная фраза из письма ставшей вдовой императрицы Елизаветы Алексеевны к Марии Федоровне. О «трогательных» отношениях между Николаем и Александром пишет и один из современных исследователей.

И все же полной близости не было. Непринужденным отношениям между братьями препятствовала не только разница в возрасте в 19 лет. Николай Павлович знал брата разным. Он помнил, как в ночь убийства отца «Александр рыдал в глубине комнаты». В детстве чувство ревности и досады вызывали приближенные к Александру I лица, как, например, Аракчеев. По свидетельству князя П. В. Долгорукова, младшие братья — Николай и Михаил, которых Александр I «трактовал весьма свысока, как мальчишек», «терпеть не могли Аракчеева». Повзрослев, Николай Павлович чувствовал себя ущемленным фактическим отстранением от кормила государства. Даже внешне великий князь Николай Павлович старался не подражать царственному брату. Вот что пишет камер-паж Александры Федоровны П. М. Дараган, вспоминая 1817 год: «В то время император Александр Павлович был в апогее своей славы, величия и красоты. Он был идеалом совершенства. Все им гордились, и все в нем нравилось, даже некоторая изысканность его движений, сутуловатость и дергание плеч вперед, мерный твердый шаг, картинное отставление правой ноги, держание шляпы (треуголки не столько носили, сколько держали в руке. — Л. В.) так, что всегда между двумя развернутыми пальцами приходилась пуговица от галуна кокарды, приветливая манера подносить к глазу лорнетку; все это шло к нему, всем этим любовались. Не только гвардейские генералы и офицеры старались перенять что-либо из манер императора, но даже великие князья Константин и Михаил поддавались общей моде и подражали Александру в походке и манерах. Подражание это у Михаила Павловича выходило немного утрированно, карикатурно. По врожденной самостоятельности характера не увлекался этой модой только один князь Николай Павлович». Итак, младшие братья — Николай открыто, Михаил на уровне шаржа — отстаивали собственную манеру поведения, что бросалось в глаза внимательным наблюдателям. Позднее, сравнивая Николая I с Александром I, маркиз де Кюстин писал: «Люди, знавшие императора Александра, говорят о нем совсем иное: достоинства и недостатки братьев противоположны; они вовсе не были похожими и не испытывали один к другому ни малейшей приязни. У русских вообще нет привычки чтить покойных императоров, на сей же раз вычеркнуть минувшее царствование из памяти приказывают разом и чувства, и политика. Петр Великий ближе Николаю, чем Александр, и на него нынче куда большая мода».

В изданной вскоре после смерти Николая I рукописи фа-фа де Пасси содержалось утверждение: «Более энергический, чем император Александр, и менее суровый, чем Константин, государь Николай I был рожден для повеления народами». Чрезвычайно важно и другое свидетельство современника — литератора Н. И. Греча: «Соперничества Константина Павловича император Александр не боялся, цесаревич не был ни любим, ни уважаем и давно уже говорил, что царствовать не хочет и не может. Александр боялся превосходства Николая и заставлял его играть жалкую и смешную роль бригадного и дивизионного командира, начальника инженерной частью, не важной в России. Вообразите себе, каков бы был Николай со своим благородным, твердым характером, с трудолюбием и любовью к изящному, если бы его готовили к трону хотя бы так, как приготовляли Александра».

О чрезвычайной подозрительности «ангела» Александра I даже по отношению к членам семьи свидетельствуют некоторые фразы из воспоминаний Александры Федоровны: «Александр, столь добрый ко мне, был, однако, для меня причиною большого огорчения. Оставаясь везде самой собою, то есть действуя без расчета и показывая себя таковою, какова я была на самом деле, в надежде быть понятой, я не уразумела подозрительного характера императора — недостатка, вообще присущего людям глухим, император с трудом мог расслышать своего визави за столом и охотнее разговаривал с глазу на глаз с соседом. Ему казались такие вещи, о которых никто и не думал, будто над ним смеются, будто его слушают затем только, чтобы посмеяться над ним и будто мы делаем друг другу знаки украдкой от него. Эта подозрительность доходила до того, что становилось прискорбно видеть подобные слабости в человеке с прекрасным сердцем и умом… Мы называли его в наших интимных письмах просто ангел, а не император, и, разумеется, он не мог найти людей более преданных ему, чем Николай и я». О подозрительности и скупости Александра I писали и другие современники, а Денис Давыдов обратил также внимание и на его кокетство: «…Конечно, блестящий ученик Лагарпа, коего подозрительный и завистливый характер немало всем известен, не был лишен недостатков, вполне женственное кокетство этого Агамемнона новейших времен было очень замечательным…».

Семейная жизнь Александра I не удалась. Брак, подготовленный Екатериной II, не стал счастливым, хотя сначала таким казался. Он был заключен с дочерью маркграфа Карла Баден-Дурлахского принцессой Луизой-Марией-Августой (родилась в Карлсруэ 13 января 1779 года, миропомазана 9 мая, обручена 10 мая, повенчана 28 сентября 1793 года), когда Александру Павловичу не исполнилось 16 лет, а невесте — 15. Накануне бракосочетания, когда молодая пара забавлялась игрой в жмурки, веревочку и фанты, придворные умилялись. «Это Психея, соединенная с Амуром», — говорила о них Екатерина II. В «Секретных записках о России» Ш. Массой писал о Елизавете Алексеевне: «Она полюбила молодого великого князя, который должен был стать ее супругом и был равен ей красотой и скромностью. Она от чистого сердца готова была делать все, что от нее требовали: изучала русский язык, брала уроки греческого катехизиса и в скором времени уже могла публично исповедать свою новую веру; бородатый епископ совершил над нею таинство миропомазания, нанеся миро на ее нежные обнаженные руки и ноги, после чего она была провозглашена великой княгиней Елизаветой Алексеевной. Екатерина предпочла дать ей собственное отчество…» Сбылась, однако, русская примета, предвещавшая несчастье. Приближаясь к трону Екатерины II при первом еще приеме, Луиза, споткнувшись о его ступеньку, упала. От Елизаветы Алексеевны Александр I имел двух дочерей, умерших в младенчестве. Особенно близко она восприняла рождение 18 мая 1799 года княжны Марии Александровны, так же как и смерть ее 27 июля 1800 года от той же болезни, от которой скончается и Александр Павлович, — воспаления мозга. Это был психологически трудный период в ее жизни, заполненный тайными письмами к матери с обличением произвола Павла I и желанием «революции». «Последняя улыбка замерзающей Психеи, — писал Д. С. Мережковский, — любовь, если это можно назвать любовью, к гр. Головиной. Любовь Психеи к Вакханке». Когда Александр Павлович нашел ее письма к подруге, он потребовал объяснений. Впрочем, пограничной полосой между супругами пролегла ночь с 11 (22) на 12 (23) марта 1801 года. В отличие от Александра Павловича Елизавета смогла сказать открытое «да» и перевороту, и убийству Павла I. По мнению некоторых современников, среди пьяных военных, заполнивших Михайловский замок, непродолжительное время она была единственной властью. «Вот чего не мог простить ей Александр, — писал Д. С. Мережковский. — Произнесенное "да" легло между ними безмолвной чертой, связало и разделило их навеки. Она была ему не по плечу. Он хотел любить свободу, — она любила; с ним делалось, она делала. Для слабой тетивы слишком тяжелая стрела». К своей супруге Александр Павлович постепенно охладел, причем Мария Федоровна во многом ставила это в вину своей слишком язвительной и умной невестке.

С 1801 года началась близость Александра I с супругой обер-егермейстера Дмитрия Львовича Нарышкина, имя которого было упомянуто в известном пасквиле, полученном А. С. Пушкиным 4 ноября 1836 года. Уже в 1804 году секретарь Саксонского посольства в Петербурге писал об императоре: «В обществе император беседует большею частью с женщинами; а столь молодой, красивый и любезный монарх, конечно, имеет успех. До сих пор он остается верен одной привязанности и избрал предметом ее самую красивую женщину при дворе. Мария Антоновна Нарышкина, полька по происхождению, рожденная княжна Четвертин-ская, сумела снискать расположение Александра I, и он верен ей уже три года, несмотря на некоторые мимолетные непостоянства, составляющие, по-видимому, удел как монарха, так и частного человека. Однако привязанность эта сохраняет вид салонного ухаживания, не принимая того оттенка гласности, которым нередко отличается привязанность монархов». Отношения окрепли после возвращения Александра I из Аустерлица в 1805 году. Именно с Нарышкиной он попытался создать семью частного человека, любимой женщине было запрещено вести разговоры о политике.

Императрица Елизавета Алексеевна горько переживала непостоянство и легкомыслие супруга, но продолжала его любить. В тяжелые минуты Александр Павлович вновь шел с ней на сближение. Так было накануне войны с Наполеоном в 1806 году. Литератор Ф. Ф. Вигель писал о столичных новостях той поры: «Все лето 1806 года прошло для правительства в приготовлениях к новой войне с Наполеоном… Приятная весть сначала шепотом, потом громко разнеслась по Петербургу: императрица сделалась беременна… Уважаемая, но оставленная супругом, горестная мать, лишившаяся единственного утешения своего, единственной малолетней дочери, Елизавета Алексеевна была предметом его (русского народа. — Л. В.) сострадания и благоволения. Ее обожали, Константина Павловича ненавидели; а государь, полюбив войну, показывал желание всегда лично находиться в сражениях…» Впрочем, гром пушек в ночь с 3 на 4 ноября 1806 года, возвестивший о рождении ребенка, не изменил ситуации. Вновь родилась девочка: «Бедное дитя, названное по имени матери Елисаветою, было принято народом с досадою, как неудача; тем более привязалась к ней мать, которая, однако же, как и с первою дочерью Мариею, была счастлива ею только полтора года». Вторая дочь умерла в 1808 году. Немногим пережив супруга, императрица Елизавета Алексеевна тихо скончалась во сне 4 мая 1826 года по пути из Таганрога в Москву в Белеве.

Появляясь с Елизаветой Алексеевной только на официальных приемах, Александр Павлович начал ее открыто третировать. Маркиз де Кюстин, наблюдая в 1839 году в Петербурге полонез, вспомнил времена своей молодости, когда 25 лет назад он танцевал полонез на балу во времена Венского конгресса: «Случай поместил меня между российским императором и его супругой, урожденной принцессой Баденской… Внезапно цепь танцующих пар по непонятной причине остановилась, музыка же продолжала звучать. Император нетерпеливо перегнулся через мое плечо и очень резко сказал императрице: "Двигайтесь же!" Императрица обернулась и, увидев за моей спиной императора в паре с женщиной, за которою он уже несколько лет открыто ухаживал, произнесла с непередаваемой интонацией: "Вежлив, как всегда". Самодержец взглянул на меня и прикусил губу. Тут пары двинулись вперед — танец возобновился». От М. А. Нарышкиной Александр Павлович имел нескольких девочек — двух Елизавет, скончавшихся в младенчестве в 1803 и 1804 годах, и Зинаиду, умершую в 1810 году. Дольше других прожила София (Софи), трогательное письмо которой к «Papa» на английском языке, написанное крупным детским почерком, сохранилось в архиве. Ее кончина в 1824 году тяжело переживалась Александром Павловичем. Сын — Эммануил Дмитриевич Нарышкин — воспитывался за границей. Он прожил долгую жизнь и перед смертью в 1902 году уничтожил переписку своей матери.

Летом 1819 года во время летних лагерей в Красном Селе, после смотра 2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии, которой командовал Николай Павлович, состоялся конфиденциальный разговор Александра I с братом о судьбах престолонаследия. К тому времени у великокняжеской четы уже был сын Александр, а Александра Федоровна вновь ждала ребенка. Император отметил «семейное блаженство» Николая, которого не знал ни он сам, ни их брат Константин. Николай Павлович так передал смысл его слов, произнесенных в присутствии Александры Федоровны: «Константин решительно не хочет ему наследовать на престоле, тем более что они оба видят в нас знак благодати Божьей, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие достоинство». Соответствующие документы были подготовлены Александром I только в 1823 году. Но даже спросить о подробностях документов относительно престолонаследия Николай Павлович не решался. Мария Федоровна, хорошо знавшая подозрительный характер старшего сына, не советовала Николаю первым начинать этот разговор.

Во всех российских церквах продолжали провозглашать здравие императору Александру I и наследнику цесаревичу Константину Павловичу… Александр I сохранял свое право на рокировку братьев.