НИКОЛАЙ I.

«Доехал, как нельзя лучше, в горе фельдъегеря…»: Император в пути.

Известная сентенция об императоре Александре 1, который «всю жизнь провел в дороге», не менее справедлива и по отношению к Николаю I. Во всяком случае, в последние годы жизни он задумывался над тем, что никто из его братьев не умер в Петербурге или вообще дома: Александр — в Таганроге, Константин — в Витебске, Михаил — в Варшаве. Значительная часть жизни Николая Павловича также прошла в дороге на суше и в море. Начав свои путешествия в коляске на «почтовых», он продолжал их на пароходах и в императорском вагоне поезда. Дороги России не были для него абстрактным понятием, и его характеристика без этой, весьма существенной стороны жизни была бы неполной.

В одном из выпусков исторических очерков, посвященных столетию Военного министерства, подводились итоги поездкам императора за четверть века. Оказалось, что, несмотря на отсутствие удобных в начале царствования путей сообщения, в 1825–1850 годах он совершил разъездов сухим путем 124 тысячи 486 верст и морским — 12 тысяч 850 верст; в среднем 5500 верст ежегодно. Не случайно и то, что именно в его царствование развернулось в широких масштабах строительство шоссейных дорог. В 20-е годы еще один большой непоседа и путешественник со стажем, А. С. Пушкин, мечтал: «…Дороги, верно, у нас изменятся безмерно: шоссе Россию здесь и тут, соединив, пересекут». Пушкин успел все-таки прокатиться по первому шоссе из Петербурга в Москву, построенному в 1816–1833 годах общей протяженностью 702,5 версты (724 километра) с его 25 станциями. В дальнейшем, с 1833 по 1855 год, было построено еще 6,5 тысячи километров шоссейных дорог. Шоссе имели стратегическое значение, и если в целом дороги находились в ведении губернаторов, а их состояние контролировалось через Министерство внутренних дел, то шоссе были подведомственны Главному управлению путей сообщения. В 1849 году по докладу П. А. Клейнмихеля уже все дороги были подчинены его ведомству.

Николай Павлович ездил исключительно на «почтовых», но не брезговал, в случае необходимости, пересесть на первую попавшуюся почтовую телегу или сани. Так было в 1838 году, когда при возвращении из-за границы после поломки колеса у парохода Николай Павлович, уступив императрице, дочерям и камер-юнгферам все три экипажа, находившиеся на судне, отправился далее в путь на маленькой почтовой тележке вместе с великаном А. Ф. Орловым. Потом они взяли вторую тележку и только в 172 верстах от Ревеля встретили коляску А. Ф. Орлова, возвращавшуюся из Берлина с фельдъегерем государя.

Спартанские наклонности Николая Павловича в полной мере находили отражение в его дорожном неприхотливом быту. Как отмечал А. Э. Эвальд, «государь никогда не ездил в карете или вообще в закрытом экипаже. Летом ему подавали крепкую рессорную коляску, зимой широкие пошевни, покрытые коврами». Пошевнями (иначе обшивнями) назывались сани, обшитые лубом, с высокой спинкой. В таких пошевнях император изображен проезжающим по набережной Невы на рисунке В. Ф. Тимма с картины Н. Е. Сверч-кова (1853). В санях он часто ездил по делам, прогуливался перед обедом, выезжал на масленичные гулянья, объезжая Марсово поле и не отказывая себе в удовольствии прокатить в качестве «дедушки» толпу ребятишек. Император мог привезти с собой в Зимний дворец беспризорную девочку в грязном рваном платье, вскочившую на запятки, чтобы передать ее на попечение «бабушки» Александры Федоровны. Иногда он выезжал и со всей семьей.

Чаще же всего императора можно было увидеть в коляске. В «откинутой коляске», то есть в коляске с откидным верхом, изображен он в стихотворении Аполлона Майкова, которое в обиходе стало называться «Коляска». В характерной позе, в шинели с поднятой рукой Николай Павлович запечатлен на рисунке П. А. Каратыгина. Если при Александре I коляска окрашивалась в желтый цвет, то при Николае I цвет был заменен на синий. Впрочем, камер-фурьерские журналы и другие источники довольно часто фиксируют появление императора и в дрожках — легком, обычно двухместном открытом экипаже на рессорах. В таком хрупком на вид и, по выражению маркиза де Кюстина, «самом маленьком из мыслимых экипажей» Николай Павлович умудрялся даже вдвоем с А. X. Бенкендорфом совершать довольно дальние поездки, как, например, в Выборг. Он мог также прогуливаться с Александрой Федоровной, самостоятельно управляя лошадьми в кабриолете по-английски — легком, одноконном двухколесном экипаже без козел. Реже упоминается тильбюри — небольшой, четырехколесный экипаж с двумя рядами сидений. В этом случае Николай Павлович приглашал сесть рядом с собой одну из фрейлин или дам, а Александра Федоровна пристраивалась сзади с кем-нибудь из приближенных.

Прекрасный наездник, Николай Павлович во время летних Красносельских лагерей верхом отправлялся за 12 верст в Александрию (Петергоф). Обычно это происходило с 12 до 16 часов; отобедав, он возвращался в лагерь. На маневрах он мог провести в седле 8 часов подряд, а вечером, как ни в чем не бывало, присутствовал на балу. Во время совместных прогулок верхом он был в наиболее хорошем расположении духа, тогда с ним легко можно было решить многие сложные вопросы. Именно верхом Николай Павлович изображен на известном групповом портрете «Николай I со свитой», исполненном Ф. Крюгером во время пребывания художника в Петербурге в июле 1832-го — мае 1833 года. Верхом был Николай Павлович и во время официальных церемоний, когда он следовал рядом с каретой императрицы. В свою очередь, он ценил хороших наездников. Во время смотра в Кодне государь обратил внимание на молодого поляка М. Чайковского и подозвал его к себе. Тот так лихо подскакал галопом, что лошади в свите императора забеспокоились. Фельдмаршал И. И. Дибич, удерживаясь за гриву своей лошади, сполз на землю, а генерал от кавалерии Д. Е. Остен-Сакен свалился на руки адъютантов под смех окружающих и самого Николая Павловича. М. Чайковский был приглашен в ландо императора.

Кстати, это одно из немногих свидетельств появления Николая Павловича в ландо — большой четырехместной карете с откидным на две стороны верхом, получившей свое название от немецкого города Ландау. Тогда он поместился на заднем сиденье рядом с И. И. Дибичем визави с двумя собеседниками на переднем сиденье, в том числе М. Чайковским. Обычно на ландо перевозили фрейлин. Таким же редким является упоминание о фаэтоне. Так, 10 марта 1838 года он отправился на нем вместе с Михаилом Павловичем из Аничкова дворца в Елагиноостровский. В закрытых экипажах Николай Павлович мог оказаться только сопровождая Александру Федоровну в театр. Тогда он или садился в карету, или отправлялся с супругой и дочерьми в «ландаве» (ландо).

Стремительное передвижение императора по дорогам поражало современников. Он почти всегда опережал маршрутные сроки. После взятия Варны (29 сентября 1828 года) Николай Павлович отправился в Петербург, чтобы поспеть к именинам матери, отмечавшимся 14 октября. Так как морская буря задержала его по пути из Варны, то он торопился. Выехав из Одессы в четвертом часу утра 8 октября вместе со своим спутником А. X. Бенкендорфом, он домчался до столицы за шесть дней, прибыв утром 14 октября ко дню рождения матери. Тогда А. А. Оленина записала в своем дневнике, рассказывая о болезни и смерти Марии Федоровны: «Взятие Варны вызвало у нее такую радость, что она заболела. Вначале болезнь не казалась опасной, но затем состояние стало ухудшаться. Император прибыл из армии накануне именин императрицы, 14 октября, десять дней спустя его матери не стало». Вернувшись в Петербург в сентябре 1833 года из Мюнхенгреца, Николай Павлович с гордостью пишет беспокоившемуся о его безопасности М. Ф. Паскевичу: «Доехал, как нельзя лучше, в горе фельдъегеря, в три дня и 13 часов». В том же году одновременно два человека — сенатор П. Г. Дивов и понимавший толк в быстрой езде А. С. Пушкин — отметили в своих дневниках, что император вернулся в Петербург 2 декабря, преодолев путь из Москвы всего за 38 часов. Вероятно, этому способствовало завершение в том году строительства шоссе.

Со спортивным азартом Николай Павлович Добивался буквально рекордной скорости при передвижении. Возможно, одной из причин было то, что он плохо переносил медленную езду по плохим дорогам; в этом случае он страдал от мигрени и тошноты. Впрочем, возможно, император уступал также несколько тщеславному желанию удивить окружающих, а также сделать сюрприз родным или поспеть ко дню каких-нибудь семейных торжеств. Такими сюрпризами оказался богат 1835 год. Находясь на маневрах в Австрии, Николай Павлович неожиданно приехал в Вену, чтобы выразить соболезнования вдовствующей императрице. Тогда же он по просьбе княгини Меттерних нанес ей визит вместе с А. X. Бенкендорфом. К этой поездке относится уже упоминавшаяся шутка с владельцем венского магазина; последний, никак не ожидая столь быстрого прибытия российского императора, тогда сказал: «…То же самое было с покойным императором Александром. Думаем, что он в Вене, вечером его видели в театре, и потом паф, на другой день он в Пресбурге (Братиславе. — Л. В.) или Праге. Недаром у них в гербе птица орел! Они путешествуют не как принцы; они летают, как птицы».

В октябре 1835 года, возвращаясь из Австрии, Николай Павлович торопился на встречу с Александрой Федоровной. Из Тулы он выехал на обычных перекладных пошевнях в сопровождении следовавшего сзади на таких же санях А. X. Бенкендорфа. Только через несколько станций они пересели на высланные навстречу «государевы сани». Вспоминая об этом стремительном броске, А. X. Бенкендорф писал: «…По чудесной первопутке пролетели 140 верст, отделяющие Тулу от Москвы, в 7 часов. Из Москвы до Царского Села мы промчались всего в 38 часов, хотя, по случаю еще не везде установившейся зимней дороги, должны были несколько раз пересаживаться из саней в коляску». В 1849 году, когда Николай Павлович стремился поспеть в Петербург ко дню рождения Александры Федоровны (1 июля), у него в Луге сломалась коляска. Это не остановило императора; уже на «перекладных» он успел прибыть в Петербург накануне, 30 июня.

В связи со строительством шоссе скорость передвижения увеличивалась, а само путешествие становилось более комфортным. В 1851 году император домчался из Елизаветграда (ныне Кировоград) до Петербурга за четыре дня и четыре часа, да еще с остановкой на сутки в Киеве. Средняя скорость передвижения по шоссе увеличилась до 480 верст в сутки, тогда как по обычным дорогам она составляла 340 верст. Тогда же восхищенный Брест-Литовским шоссе, Николай Павлович «за примерно-превосходное и совестное исполнение взятых на себя обязанностей» пожаловал подрядчика отставного поручика Вонлярского прямо в статские советники (5-й класс по Табели о рангах) с назначением одновременно состоять при I Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

Считая понедельник днем тяжелым (14 декабря 1825 года, кстати говоря, тоже пришлось на понедельник), император, по воспоминаниям современников, никогда не выезжал в дорогу в этот день, а предпочитал воскресенье, время сразу после литургии. По свидетельству одного из камердинеров (в пересказе полковника А. И. Энгельмейера, записанном И. С. Листовским), Николай Павлович и в дорожном быту любил постоянство: «Государь скоро привыкал к платью, экипажам и лошадям и не любил перемен. Если ему подавалась новая лошадь, он спрашивал: "Это что за лошадь?" — "Новая, Ваше Величество". — "Дрянь, слабосильна!" Затем делал такие концы, что лошадь возвращалась совершенно мокрою. "Я говорил, что слабосильна", — замечал государь, выходя из саней. Так же точно новый экипаж всегда казался государю с недостатком: "Короток, негде ног протянуть". По большей части новую лошадь или сани подавали в первый раз вечером, когда государь ехал в театр, а на другой день, на вопрос государя: "Это что за лошадь? Это что за экипаж?" — ему отвечали: "Вчера изволили ездить в театр, Ваше Величество". Замечаний уже не было». Между прочим, именно при Николае 1 в Царском Селе появилось кладбище «лошадей седла его императорского величества».

Николай Павлович всегда отдавал дань тем, кто ему верно служил. Постоянными спутниками императора в его путешествиях были сначала А. X. Бенкендорф, а начиная с 1838 года все чаще А. Ф. Орлов. Последний имел привычку засыпать и, как жаловался Николай Павлович А. О. Смирновой-Россет, наваливаться на сидящего рядом государя.

Во время дальних поездок впереди императора обычно скакал курьер, и на почтовых станциях ямщики спешили загодя вывести самых лучших и свежих лошадей, так что переупряжка занимала едва ли больше минуты. Зимой, в темное время, в нескольких саженях скакали два курьера с факелами. Стремительные гонки по ухабистым дорогам приводили к большому падежу лошадей. Счет за них предъявляли к оплате еще больше. Однажды Николай Павлович попытался подсчитать число павших на его глазах лошадей, но ему сказали, что многие лошади околевают не сразу, а через некоторое время. Проверить не удалось. Естественно, губернаторы готовились к проезду императора, спешно ремонтируя по запланированному маршруту мосты. Однажды один мост рухнул сразу после того, как экипаж государя промчался по нему. Ставший невольным свидетелем этой сцены исправник запомнил кулак, который, не останавливаясь, показал ему Николай Павлович. При проезде императора по Пензенской губернии в 1836 году губернатор Панчулидзев предписал почтмейстеру и исправникам, чтобы на каждой станции было по 85, а на подставе (на середине дистанции между станциями) — по 79 почтовых лошадей (учитывалось наличие свиты). Было наказано, «чтобы лошади не откармливались на стойке, но были мятые в гоньбе, кроме последних суток; чтобы лошадей объезжали в дышле, днем и ночью с фонарщиками или пучками зажженной соломы, дабы тем приучить их не бояться огня, а народ должен кричать — ура». С представителями администрации и войск император обычно беседовал во время перемены лошадей. Из воспоминаний А. И. Герцена может создаться впечатление, что жестокосердный Николай I не принимал прошений, как это было с несчастной девушкой, неожиданно бросившейся в Москве в 1826 году к проезжавшему государю. На самом деле Николай Павлович считал прием прошений важной составной частью своей повседневной работы, хотя, естественно, ей придавались определенные организационные формы. Свои поездки по России он использовал для личных контактов с подданными. Бывало, правда, что в пылу усердия какой-нибудь генерал-адъютант спешил разогнать кучку собравшихся просителей. Характерный случай привел служивший по Артиллерийскому департаменту И. С. Жиркевич, случайно повстречавшийся с Николаем I и принцем Оранским во время проезда через Боровичи в последних числах февраля 1828 года. Генерал-адъютант, ехавший впереди, приказал просителям удалиться, говоря, что государь и так озабочен. Прибыл император, а затем отставший от него А. X. Бенкендорф. Александр Христофорович обратился к И. С. Жиркевичу с вопросом, и последний так рассказывает о последующих событиях: «"Давно ли приехал государь и не подавал ли кто-нибудь прошений?" — Я ему отвечал, что государь приехал с полчаса, а прошений никто не подавал, ибо всех просителей заблаговременно удалил N. N. — "Напрасно! Как это можно делать! Государь так милостив ко всякому, что не тяготится принимать прошений никогда"». После этого разговора просители были вновь собраны. Ознакомившись с их просьбами, двум из них А. X. Бенкендорф не рекомендовал обращаться к императору. Затем Николай Павлович вышел на крыльцо и здесь же принял прошения.

Плохие дороги в сочетании с быстрой ездой неоднократно приводили к различным дорожно-транспортным происшествиям. Иногда они заканчивались благополучно, как во время путешествия императора по Закавказью в 1837 году, когда в Тифлисе лошади опрокинули коляску на крутом повороте спуска. Тогда Николай Павлович успел выскочить из экипажа. 16 ноября 1846 года, во время переправы по неокрепшему льду Немана, на чем настоял сам император, экипаж провалился под лед. Благо в том месте было неглубоко, и Николай Павлович отделался ледяной ванной. В сентябре 1852 года близ Гомеля сломалась ось коляски, тогда Николаю Павловичу пришлось 14 верст пройти пешком и пробыть в Гомеле два дня, пока продолжался ремонт. Но когда 7 сентября 1849 года рессора нового экипажа сломалась в самом Петербурге на Аничковом мосту, Николай Павлович рассердился не на шутку. Он решил наказать своих постоянных каретных мастеров Фребелиусов, отправив их на гауптвахту: отца, владельца мастерской, на двое суток, а сына, наблюдавшего за работой, — на восемь. Каретники также сделали выводы и под предлогом роста цен на качественные материалы повысили цену коляски для императора с 2000 до 3500 рублей.

Самой известной и серьезной аварией стало происшествие по дороге из Пензы в Тамбов недалеко от уездного города Чембара (с 1946 года город Белинский Пензенской области). В ночь с 25 на 26 августа 1836 года примерно в четырнадцати верстах от Чембара, на спуске напротив деревни Шалолетки при свете луны ямщик, не посчитав спуск крутым, не сдержал лошадей и не затормозил экипаж, как того требовала обстановка. На середине горы экипаж опрокинулся набок, так что дремавший Николай Павлович сильно ушибся и сломал левую ключицу. А. X. Бенкендорф, сидевший по правую сторону, отделался ушибом, а больше всех пострадал камердинер, сидевший рядом с ямщиком на козлах. Именно ему Николай Павлович, придя в себя, приказал оказать медицинскую помощь в первую очередь. Случившийся рядом отставной солдат поддерживал голову государя и дал ему напиться из своей фляжки, пока подоспели отставшие спутники. Перевязку сделал уездный врач Цвернер. На одном из экипажей государя повезли шагом, но сломанная ключица причиняла боль, поэтому оставшиеся до города несколько верст Николай Павлович прошел пешком. У города его встретил начальник внутренней стражи подпоручик Грачев, которого Николай Павлович сразу же узнал. Обратившись к нему с приветствием по фамилии, император прибавил: «Видишь, какая беда, и я инвалидом стал!». Так как медицинская помощь была оказана грамотно, Николай Павлович, не желая обидеть уездного врача, продолжал у него лечиться, хотя основным лечащим врачом оставался сопровождавший его хирург Н. Ф. Арендт. Во время лечения император две недели провел уединенно в уездном училище, как всегда, вставая рано и допоздна занимаясь делами. Наконец, 8 сентября в 9 часов утра покинув Чембар, Николай Павлович отправился через Тамбов, Козлов, Рязань в Москву и затем возвратился в Царское Село. Перед отъездом врач Цвернер получил в подарок перстень ценою в 2000 рублей и деньгами еще 3000. Не остались без награды и другие лица, также были пожертвованы деньги (по 5000 рублей) на уездное училище и больницу.

Это событие осталось в памяти многих современников. Сам император в письме И. Ф. Паскевичу на четвертый день после аварии, 30 августа 1836 года, со свойственным ему чувством юмора честно сообщал о своем незавидном, хотя и неопасном положении: «…Спешу тебя уверить, что перелом ключицы мне никакой боли не причиняет, мучает же лишь одна тугая перевязка, но и к ней начинаю привыкать, впрочем, — ни лихорадки, ни других каких-либо последствий от нашей кувыркколлегии во мне не осталось». С этого времени, отправляясь в дальний путь, вместо своего постоянного кучера Якова Николай Павлович стал брать на дистанциях лучших из местных ямщиков, знакомых с трассой.

А вот в «неверной» водной стихии Николаю Павловичу не везло почти фатально, несмотря на всю его любовь к морю. Так, 24 июля (5 августа) 1824 года Николай Павлович с Александрой Федоровной на 84-пушечном корабле «Эмгейтен» вышел из Кронштадта для зарубежного вояжа. Буря испортила путешествие. Только 10 (22) августа августейшие путешественники сошли на берег в Варнемюнде, где их ожидала прусская королевская семья. Между прочим, в дневнике председателя Императорского Русского исторического общества А. А. Половцова за 1 марта 1901 года сохранилась запись о заслушанных тогда докладах: «Шильдер (читает. — Л. В.) анекдотический рассказ о поездке в. к. Николая Павловича и в. к. Александры Федоровны в Берлин; ехали туда морем три недели, а возвратились через Варшаву на колесах, потратив на то шесть недель. Свежо предание, а верится с трудом». По этому же поводу в своей книге Н. К. Шильдер добавил: «Действительно, Николай Павлович продолжал любить море, но море его не любило; большая часть последовавших затем морских путешествий его не принадлежала к числу приятных и счастливых».

Наиболее опасным оказалось плавание из покоренной турецкой крепости Варны в Одессу на корабле «Императрица Мария» в октябре 1828 года. Когда корабль достиг Георгиевского гирла Дуная, в полночь 4 октября начался шторм, продолжавшийся 36 часов. На корабле были разбиты бизань-мачта, на фок-мачте потеряны фор-брам-стеньга, на грот-мачте — грот-брам-стеньга, на бушприте — утлегер и бом-утлегер с парусами. Судно отнесло в противоположную сторону до высоты турецкой крепости Кюстенджи (Констанца). Тогда, по свидетельству В. Ф. Адлерберга, император весьма сожалел, что не поехал сухим путем, однако благодаря распорядительности капитана Папа-Христо корабль смог взять курс на Одессу. Только 8 октября в 2 часа ночи Николай Павлович смог съехать на берег, где его уже ожидали дорожные экипажи.

Буря сопровождала и посещение императором Кавказского побережья в 1837 году, когда ему, уже после того как он сошел с корабля на берег, пришлось задержаться на ночевку в Геленджике. При возвращении Николая Павловича с императрицей и дочерьми в 1838 году из Штеттина (Щецена) на пароходе «Геркулес» сломалось колесо, так что путешественники были вынуждены пристать к берегу у Ревеля (Таллина), откуда отправились в Петербург сухим путем. Как заметил по этому поводу сам Николай Павлович, он «был влюблен в море, но оно не платило ему взаимностью».