Советская поэзия. Том второй.
«…И дверь впотьмах привычную толкнул…».
…И дверь впотьмах привычную толкнул —
А там и свет чужой, и странный гул —
Куда я? где? — и с дикою догадкой
Застолье оглядел невдалеке,
Попятился — и щелкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.
А рядом шум и гости за столом.
И подошел отец, сказал: — Пойдем.
Сюда, куда пришел, не опоздаешь.
Здесь все свои. — И место указал.
— Но ты же умер! — я ему сказал.
А он: — Не говори, чего не знаешь.
Он сел, и я окинул стол с вином,
Где круглый лук сочился в заливном
И маслянился мозговой горошек,
И мысль пронзила: это скорбный сход,
Когда я увидал блины, и мед,
И холодец из поросячьих ножек.
Они сидели, как одна семья,
В одних летах отцы и сыновья,
И я узнал их, внове узнавая,
И вздрогнул, и стакан застыл в руке:
Я мать свою увидел в уголке,
Она мне улыбнулась, как живая.
В углу, с железной миской, как всегда,
Она сидела, странно молода,
И улыбалась про себя, но пятна
В подглазьях проступали все ясней,
Как будто жить грозило ей — а ей
Так не хотелось уходить обратно.
И я сказал: — Не ты со мной сейчас,
Не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду — и ты, отец, вернешься
Под этот свет, и ты вернешься, мать!
— Не говори, чего не можешь знать, —
Услышал я, — узнаешь — содрогнешься.
И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел — но двери распахнулись,
Как в лифте, — распахнулись и сошлись,
И то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
Быстрей, быстрей — и слезы навернулись.
И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял — а рядом никого,
Ни матери с отцом, ни поминанья,
Лишь я один, да жизнь моя при мне,
Да острый холодок на самом дне —
Сознанье смерти или смерть сознанья.
И прожитому я подвел черту,
Жизнь разделив на эту и на ту,
И полу-жизни опыт подытожил:
Та жизнь была беспечна и легка,
Легка, беспечна, молода, горька,
А этой жизни я еще не прожил.
1975.
