Советская поэзия. Том второй.
Из стихов о Пушкине.
Ни близких, ни друзей, ни слуг.
Ночь ломится. И звезды тьму прогрызли,
И две свечи горят остро, как мысли,
Раскрыто зренье, и разомкнут слух.
И вновь строка — тропа бегущих дум —
Пресеклась. Образ слеп. Свершенья наги.
И белая депрессия бумаги
В оторопелых фразах… Он угрюм.
И вновь в тиши ознобной пять голов,
Все неотступней наважденье мреет:
…Веревки рвутся — Муравьев, Рылеев,
Каховский заживо упали в ров.
Как истерично генерал кричит:
«Скорей их снова вешайте! Скорее!»
О, палачом поддержанный Рылеев, —
Твой голос окровавленный звучит
Сквозь барабан и сквозь кандальный лязг:
«Так дай же палачу для арестантов
Твои — взамен веревок — аксельбанты,
Чтоб нам не умирать здесь в третий раз».
А было утро, солнца был подъем!
Веревки даже сгнили в этом царстве,
Тут казнь — пример, тут каторга — лекарство,
Свобода в паре с дышлом под кнутом.
Ни жить, ни петь, ни говорить, ни спать…
К рисункам со строки перебегает
Перо — и виселица проступает,
И петли — окна в смерть… Их пять, их пять
Повешенных, и рядом, словно вздох,
Приписка — шепотом: «И я бы мог…»
1970.
