Западноевропейская поэзия ХХ века.

«Стена изогнута, как подсказала карта…». Перевод Э. Ананиашвили.

Стена изогнута, как подсказала карта, — По замыслу Вобана[229] или Бонапарта. В ограде — замок, храм, дома и с двух сторон Две башни. С насыпи, врисованный, как в фон, В сияющую гладь марины[230] монотонной — В обманчивую синь над чашею бездонной, Наш город кажется мне золотой горой, И башни — символами мощи, а порой Лишь парой костылей существ не нашей стати… Одна ведет на штурм воинственные рати, Другая тихий звон в горячий полдень шлет, Вся — скованный порыв, окаменевший взлет В зенит, за облака, в надмирное сверканье. Так рвется город вверх и вдаль — хоть в эти зданья Внесли свой промысел и стряпчий и мясник…
Но как над башней зонт смоковницы возник? Родится новая смоковница из корня: Встает свечей побег, чем тоньше, тем упорней, А то от дерева отломанный сучок В воде пробудится — и прорастает в срок. Как в этой вышине, на кладке затверделой, Заросшей известью, как бы заиндевелой, Веленью семени послушен, вырос ствол Древесный — если б не верховный произвол, Что, естество поправ, позволил угнездиться Над валом, в воздухе, буддийской сребролицей Богине-дереву, шатер раскинуть свой В легчайших облаках, сливаясь с синевой?
Под каждым камнем ключ, минувшего струенье. В обвале времени век — то же, что мгновенье, Но человек и стар и юн; ища себя, Он чтит прошедшее, свой образ в нем любя. Плита и два цветка на камне — контур тонкий — Воспоминанье о танцующем ребенке. Он пляшет. Он любим. Он мертв. Он утвержден — Плоть золотисто-хрупкая, Септентрион[231], — В воздушной вечности своей, бесплотный, ныне Орфея лирой и, быть может, благостыней Того, кто в храм пришел учить в двенадцать лет.
За валом, в слободе, ремесленникам вслед, Садовник, новых роз сортами увлеченный, Солдат, рыбак, чей друг-кормилец — вал соленый, Все — обитатели предместий и застав, Все, кто, от злобы и жестокости устав, От распрь и от вражды, вскипающих все снова, Скорбят о том, что мы не поняли простого Урока, пленники железа, слов и числ, — Пяти исконных чувств забыли мудрый смысл.
Меж башен вписан храм. Он всех строений краше. На пламенеющем над хорами витраже, Весь в голубом, Христос парит превыше гор, И цвета риз его — в окне морской простор, К востоку — снежных Альп фантомы и миражи, Близ ангельских высот — зазубренные кряжи. Сбегает лестницей сапфирная гряда, Где в дремлющих лесах белеют города, И вспыхнет вдруг порой окошко — отблеск алый, Когда светило дня опустится устало Туда, где к западу встал за Гарупой лес…
Так сходят горы из обители чудес, И в скатах всхолмленных запечатлелись игры Вершин — Памир, Кайраз, застывший в позе тигра, И, волей случая изваянный, гранит Порой надменное обличив хранит, Всей крутизной стремясь к Италии лазурной Летучим очерком всесовершенной урны…