Западноевропейская поэзия ХХ века.

Мы заняли пустой блиндаж, и боши Устроили нам ад, снаряды в ряд Ложились, но не пробивали бреши. Дождь, водопадом сточным бурно пенясь, Развел по пояс топь, и скоро грязь Покрыла скользкой глиной скат ступенек. Остаток воздуха был затхл, дымясь От взрывов, и в нем прели испаренья Тех, кто здесь жил, оставив испражненья, А может, и тела… Мы скрылись там От взрывов, но один ворвался к нам, Глаза и свечи погрузив в потемки. И хлоп! бац! хлоп! Вдруг по ступенькам рухнул В топь тухлую, в густой водоворот Наш часовой; за ним ружье, обломки Гранат германских, брызги нечистот. Ожив, он плакал, как ребенок слаб; «О сэр, глаза! Я слеп! Ослеп! Ослеп!» Я приподнес свечу к глазам незрячим, Сказав, что если брезжит свет пятном, То он не слеп, и все пройдет потом. «Не вижу», — он рыдал и взглядом рачьим Таращился. Его оставив там, Другого я послал ему на смену, Велел найти носилки непременно, А сам пошел с обходом по постам. Другие в рвоте кровью истекали, Один же утонул в грязи и кале, — Все это кануло теперь во мрак. Но одного я не забуду: как, Прислушиваясь к стонам часового И к дрожи сломанных его зубов, Когда снаряды рушились и снова По крыше били, сотрясая ров, — Мы услыхали крик его: «Сейчас Я вижу свет!» Но свет давно погас.