Западноевропейская поэзия ХХ века.

Он страшен, Стук этот слабый, когда разбивают о стойку крутое яйцо; Он страшен, если всплывает В памяти человека, которому голод сводит лицо; И страшна голова человека, Которому голод сводит лицо, Когда человек, в шесть утра подойдя к магазину, Глядит на витрину И налиты ноги его свинцом. Он видит голову цвета пыли, Но он рассматривает совсем не ее, Ему наплевать на свое отражение, Которое появилось на стекле витрины, Он думает не о нем, В его воображении — Голова другая, совсем другая: Ему мерещится голова телячья, Голова телячья с острой приправой Или голова все равно какая, Лишь бы она съедобной была. У человека шевелится челюсть Совсем тихонько, Совсем тихонько, И он тихонько скрежещет зубами, Потому что весь мир смеется над ним, А он бессилен перед этим миром, И он начинает считать на пальцах — Один, два, три, Один, два, три, Три дня без еды, три дня без еды, И все три дня он твердил напрасно: «Так продолжаться больше не может»; Но это продолжается Три дня, Три ночи, Совсем без еды… А тут, за витриной, Эти паштеты, бутылки, консервы, Мертвые рыбки в консервных банках, Консервные банки за стеклом витрины, Стекло витрины под охраной ажанов, Ажаны с дубинками под охраною страха — Сколько баррикад для несчастных сардинок!.. Немного поодаль — двери бистро, Кофе со сливками, хруст пирожков, Человек шатается, У него в голове Туман слов, Туман слов: Сардины в банках, Крутые яйца, Кофе со сливками, Кофе с ромом, Кофе со сливками, Взбитые сливки, Убитые сливки, Кофе с кровью…

Человек, почитаемый в своем квартале, Был среди бела дня зарезан; Убийца-бродяга украл у него Два франка, Что значит: кофе со сливками (По счету семьдесят пять сантимов), Два ломтика хлеба, намазанных маслом, И двадцать пять сантимов на чай официанту.

Он страшен, Стук этот слабый, когда разбивают о стойку крутое яйцо, Он страшен, если всплывает В памяти человека, которому голод сводит лицо.