Западноевропейская поэзия ХХ века.
КУРИЛЬЩИКИ БУМАГИ. Перевод Евг. Солоновича.
Он меня затащил послушать свой оркестр. Он садится в углу
И кларино подносит к губам. Начинается адское нечто.
От безумного ветра снаружи и пощечин дождя
Гаснет свет то и дело. В темноте музыканты
Знай по памяти жарят, с волненьем борясь,
Танцевальный мотивчик. Мой бедный приятель
Из угла своего в рукавицах ежовых
Держит всех. А когда остальные смолкают,
Начинается соло: кларино в сухой тишине
Одинокой душою изливается, корчась.
Эти бедные медные трубы частенько страдают от вмятин, —
Ведь крестьянские руки на клапаны давят,
И упрямые лбы больше в землю глядят по привычке.
Кровь бедняцкая, ставшая жидкой водицей
От трудов непосильных, хлюпает в нотах,
И приятель с трудом управляет оркестром,
Он, чьи руки в борьбе за существованье
Огрубели от молота, от фуганка.
Он им старый товарищ, хоть ему только стукнуло тридцать.
Он из послевоенных, из тех, что росли, голодая.
Этот тоже искателем жизни приехал в Турин,
Но нашел лишь неправду. Пришлось научиться
Без улыбки работать на фабриках. Он научился
Мерить собственной лямкою голод других. Попытался
Успокоиться было, бродя по ночам, полусонный,
Бесконечными улицами, но увидел лишь тысячи ярких
Фонарей, освещающих несправедливость:
Сиплых женщин, пьянчужек, заблудшие пугала.
Он приехал в Турин зимой, среди грязного дыма
И огней заводских, он знал, что такое работа,
И ее принимал как мужскую нелегкую долю.
Если б каждый вот так же ее принимал,
На земле справедливость была бы. Завел он товарищей.
Он страдал от пространных речей, но с речами пришлось смириться.
И завел он товарищей. В каждом доме товарищи были.
Были целые семьи товарищей. Город
Ими был окружен. И мира лицо
Ими было покрыто. И столько отчаянья
Ощущали в себе эти люди, что впору бы мир победить.
Он играет сегодня сухо. А ведь этих людей
Он играть научил — одного за другим. Он не слышит дождя
И мигающих лампочек не замечает.
На суровом лице только боль. Он кусает мундштук.
Я такие же в точности видел глаза,
Когда с братом его, что печальней, чем он, лет на десять,
Ночи мы коротали при свете неярком.
Брат пытался освоить токарный станок-самоделку.
А приятель мой бедный судьбу поносил,
Приковавшую к молоту их и к фуганку,
Чтоб непрошеных двух стариков прокормить.
Неожиданно он
Заорал, что судьба непричастна к страданиям мира,
Непричастна к тому, что невзвидели света они:
Виноват человек. Было хоть бы куда податься,
Голодать на свободе, решительно бросить «нет!»
Этой жизни, пускающей в ход состраданье,
И любовь, и семью, и клочок земли, чтобы нас по рукам связать.
