Западноевропейская поэзия ХХ века.

ГРАНИЦА ПУНКТИРОМ. Перевод В. Козового.

Мы светлячки в расщелине дня. Мы покоимся на илистом дне, как осевшая баржа.

Единоборство страсти и разума, который сеет уныние. Единоборство, из которого Победителем выходит разум — не по прямой, а путями окольными.

Если не слушаем — слышим. И как долго пришлось дожидаться, пока на плечах у нас Встала гора безмолвия! Чтобы я мог внимать подобному ропоту, локомотив должен Был пройти над моей колыбелью.

Сумел бы он выжить без зла, когда боролся за жизнь? Он, чистейший, как снег? Потом он скрепил свое отцветающее господство.

Приумножение — действие ныне проклятое. Так же как рост. И подвиг: длиться могли Они лишь под кровеносным взглядом богов, которым наскучило не узнавать себя в Них.

Взят у духов воздушных. Отдан побегам зедшым. Уже рождаясь, мы были только Воспоминаниедг. Потребовалось налить его болью и воздухом, чтобы оно достигло Этой минуты.

Стрела Ориона. Звездный трилистник. В пустоши — зеркало дневного неба. Померкший трилистник… Цветущий рубец. Вихрь горя, котомка надежды.

Озеро! Дайте его нам! Озеро — не родник средь утесника, нет, но чистое озеро — Не для пптья: озеро, чтобы отдаться ледяному проклятию его летней глади. Чего ты Ищешь? Ни кредитора нет, ни дарителя.

Руки некогда царственные. Шаги нынче считаемые. Пища клончивая, корабль дальнего Плавания, который задерживают о спуска на воду, явно ненужного.

Понимание есть на все, но из этой пряжи восходит туман, опль страха или — подчас — Наша стелющаяся ненависть.

Ответ вопросительный — это ответ бытия. Но ответ на юпросник — это лишь гать Мысли.

«Твой сын будет призраком. Он дождется раскрепощенных гутей на угасшей земле». Я омывался — не так ли Пуссен? — на ветру, который крепил мои крылья, — без Сожалений об утраченной матери.