Западноевропейская поэзия ХХ века.

Я вижу ее, теперь уже не одну, иную, чем прежде, В самой дальней комнате дома, При ровном свете — без цвета, без времени, — сочащемся через шторы:

Подобрав под себя ноги, она полулежит на диване Рядом с проигрывателем, включенным под сурдинку. «Не в этой жизни, в другой», — сверкает ее взгляд, радостный И вместе с тем уклончивый и словно бы оскорбленный Присутствием человека, который сковывает ее и подавляет. «Не в этой жизни, в другой», — отчетливо разбираю в глубине ее зрачков. Эта женщина не только считает так, но гордо уверена в том, И это ее не последнее достоинство По таким временам, как наши, что и для нее не чужие.

«Ты, по-моему, знаком с моим мужем», — и он изображает кислую улыбку, Столь же поспешную, сколь мимолетную, — дескать, Он бы не против Стряхнуть эту женщину, загнать назад, за стену тумана и лет; И когда он направляется ко мне, у него вид человека, С глазу на глаз, по-мужски, ставящего вопрос ребром. «Есть возможность что-то извлечь из грез?» — вопрошает он, Устремив на меня Пустые белые глаза не то палача с какой-нибудь скорбной виллы[167], Не то гуру[168]. «Например?» — И я смотрю на нее, чей светлый взгляд Лучится нежностью ко мне, текучий и проницательный, И, похоже, немного жалеет меня, угодившего в эти цепкие когти.

«Грезы души, достаточно зрелой, чтобы воспринять божественное, Суть грезы, рождающие свет; но на более низком уровне Они омерзительное проявление животной сути, и только», — Прибавляет он И вперяет свои странные глаза, которые если и смотрят, то я не знаю куда.

Я все еще не пойму, допрашивает ли он меня Или сам по себе продолжает свой монолог без начала и без конца, Не пойму и того, говорит ли в нем высокомерие Или нечто черное и безутешное плачет у него внутри. «Но зачем рассуждать о грезах?» — думаю я И ищу для мысли убежища В ней, находящейся здесь, в этом мгновении вселенной. «А вы не грезите?» — вновь начинает он — как раз когда с улицы Доносится остекленелый крик детей, от которого стынет кровь. «Быть может, на грани между явью и грезой…» — лепечу И слушаю корундовую иголку В последних бороздках, без музыки, без щелчка. «Не в этой жизни, в другой», — как никогда, ликует, Изливая неудержимый свет, Ее горделивый взгляд, афиширующий независимость мысли От мужчины, чьи несет она, и может — с охотою, ласки и гнет.