Западноевропейская поэзия ХХ века.

Он был матросом, не взятым на борт корабля и внушающим Местным властям спасенье. В кармане его — табака на два су, билет до Парижа, бельгийская Справка из мест заключенья. Теперь он моряк сухопутный, бродяга, чей путь километров лишен. Адрес — не установлен, профессии — нет. «Поль Верлен, Литератор…» Известно, что он В самом деле стихи сочиняет: но Франс к ним суров, и потом Вслед за ним повторяли: «По-французски пишут затем, чтобы вас понимали». И, однако, настолько забавен чудак, что однажды его описал он В романе своем[185]. Для студентов же этот чудак — знаменитость, его иногда угощают Вином. Но вот то, что он пишет, читать невозможно без раздраженья: Он нередко размер нарушает, слова у него не имеют значенья. Не для него литературные премии, не для него благосклонной Критики взгляд. Разве можно любителя этого ставить с профессионалами в ряд? Каждый лезет с советами… Сам виноват, если с голоду он умирает. Мистификатор несчастный, он в сети свои никого не поймает. Деньги? На профессуру их тратят немало… А тут, как на грех, Много этих господ, что читать о нем лекции будут потом, наградят Орденами их всех.

Человек этот нам неизвестен, мы не знаем, кто он такой. Старый лысый Сократ[186] недоволен, ворчит он, тряся бородой; Потому что полфранка стоит абсент, а ему, чтоб напиться, надо Вчетверо больше платить. Но ведь пьяным быть лучше, чем на любого из нас походить. Потому что отравлено сердце его с той поры, как его погубил Голос женщины, или ребенка, или, может быть, ангела, что с ним В раю говорил.

Пусть Катюль Мендес будет в славе, а Сюлли Прюдом — великим поэтом[187], Отказался он от диплома из меди и не жалеет об этом. Пусть другие оставят себе удовольствия и добродетели, женшин, Сигары, почет и дела. С безразличьем татарским в каморке валяться он будет в чем мать Родила. Всех торговцев вином он по имени знает, он в лазарете — как дома. Но умереть — это лучше, чем походить на сограждан знакомых. Так восславим все вместе Верлена, теперь, когда нет уж его. То, чего не хватало ему и что было дороже всего, Мы ему в состоянии дать, ибо все мы теперь стихи понимаем его, Распевают их наши девицы, И композиторов наших великих аккомпанемент за их пеньем Струится. А человек этот старый отправился в путь, он взошел на корабль, Приплывший из тьмы И у черных причалов его ожидавший, хотя ничего не заметили мы, Ничего, кроме паруса, что раздувался и хлопал, и мощной кормы, За которой вскипала шумная пена. Ничего, кроме голоса женщины, или ребенка, или, может быть, Ангела, звавшего тихо Верлена.