Западноевропейская поэзия ХХ века.

ЛЕНИН В РАЗЛИВЕ. Перевод Г. Ратгауза.

Северным летом в зеленой осоке Озеро спит. И утренний сон Белым туманом, чистым и строгим, От шелеста зыбкой листвы охранен. Чайка, пугаясь собственной тени, Чертит спросонья крылом над водой, Здесь, в первозданном уединенье, Где обнялись береза с ольхой, Здесь, у воды туманного края, Здесь, в шалаше, у туманных озер, Жил он, как будто бы лес охраняя. Были с ним чайник, пила и топор.
Сумрачной ранью, северным летом, Ездил сюда петроградский гонец. Тот, кто скрывался в прибежище этом, Ведал все тайны умов и сердец. Он властно правил ходом времен. Еще заалеть заря не успела (Мудрый умеет время ценить, И любит свое одиночество он), — Он прял своих мыслей упорную нить, Писал, и камыш сухой то и дело Бросал он в костер, и спокоен был взгляд. Он ежился, зябко на руки дыша. …Росисто белеет стена шалаша, Озерные заводи тускло блестят.
Он жил заодно с водою и лесом. Под старыми ивами, как под навесом, Укрывшись от солнца, писал он в тени. Тетради он клал на широкие пни. Крестьянин, который поблизости жил, Собрался косить луговую отаву. И девять дней от зари до зари Он с ним заодно выкашивал травы, Работал не хуже, чем все косари: Он сено косил, потом ворошил, Потом для просушки он слеги сложил. Без устали острой косой он махал, И не было дела желанней и краше: Коровы без сена и дети без каши Совсем отощали, народ голодал.
Облачком смутным растаяло лето, Гром отгремел, начались холода. И пеленой молочного цвета К ночи до глаз закрывалась вода. Ночь была зябкой, но он не продрог. Не замечая, что чай его стынул, Березовый сук он к огню пододвинул И глаз от огня отвести он не мог. Воронежский пахарь с сохой деревянной, Рыбак в своей куртке, дырявой и рваной, Таежник, ловивший зверей в западню, — Вся Россия стекалась к лесному огню. Они ни читать, ни писать не умели, Но в эти недели в просторах страны Те мысли, что высказал Ленин в апреле, Повсюду летели, всем были ясны. А озеро вздулось под черным дождем, Грозя затопленьем раскидистой иве, Собранью деревьев над зеркалом вод. Как в Ясной Поляне, в именье своем, Граф беседовал с богом, так Ленин в Разливе Беседовал с теми, чье имя — народ.
Неласково хмурились дни сентября, Но сено убрать позволяла погода. Крестьянин пришел, потоптался у входа, В шалаш заглянул, — не застал косаря. Коса, обвязанная соломой, Лежала в сухом и укромном углу, Висел котелок на рогуле знакомой. Крестьянин зачем-то потрогал золу… И долго кричал и звал крестьянин. Простор откликался, сыр и туманен, Да гуси летели в тумане сыром, Печально шумели, махая крылом.

*

Так здравствуй, Октябрь! Звездой путеводной Ты светишь народам и ночью и днем. Когда мы встречаем твой день благородный И праздничный стол украшаем вином, И крупные, красные яблоки ставим, И мир, охранивший селенья, мы славим, Нам вспомнится эта глухая пора, — Камыш приозерный, холодное лето, Когда он при звездах вставал до рассвета, Далекое пламя ночного костра.

ШОССЕ, ШОССЕ, ШОССЕ. Перевод А. Ларина.

Затравленные закаты Катящихся в пропасть лет! Шоссе, шоссе, шоссе. Шлагбаумы бегства. Шинный след на полях, В багровое небо Глядящих глазами Подыхающих лошадей.
Ночи. Харкотина в легких, Беглецов неживое дыханье, Выстрелы Прямо закату в висок. Из поломанных ворот Ветер беззвучно пеплом швырял, Зарево Темноту угрюмо жевало.
Мертвецы, Распластанные на рельсах, Сдавленный крик, Будто удар по ногтю. Черный, Гудящий бинт копошащихся мух Врачевал им раны — Пока под полуденным солнцем Гулкою поступью двигалась смерть.