Европейская поэзия XIX века.

«Делать нечего, Диего, Мой отец узнал, что в доме Побывал мужчина, значит, Честь мою вы замарали Здесь, в моей опочивальне. Но бесчестье лечат честью: Станьте мне законным мужем Иль забудьте обо мне». И взглянул тогда Диего Ей Мартинес прямо в очи И, отбросив все увертки, Произнес слова такие: «Через месяц, дорогая, Я во Фландрию отправлюсь,— Через год, с войны вернувшись, Под венец с тобой пойду. Чести ты, Инес, лишилась, Но пятно я смою честью, Ибо честные идальго Возвращают честь за честь». «Поклянись!» — вскричала дева. «Мое слово стоит больше, Чем любые в свете клятвы». «Ах, Диего, слово — ветер!» «До чего же ты упряма! Клятву я даю — и хватит!» «Ну а мне не хватит: клятву Ты во Фландрии забудешь». «Господи! Чего ж ты хочешь?» «Я хочу, чтобы смиренно Пред распятьем дал ты клятву, Перед образом Христовым». Побледнел тогда Мартинес, Но Инее, не уступая, Отвела его в господень Храм, что посреди долины. В божьем храме том распятье, Иисус в венце терновом, Бледный, слабый, изможденный, Исходящий темной кровью. Пред распятьем этим, в древнем Храме посреди долины Горести свои и беды Все толедцы изливают. И к святым стопам Христовым Подошли идальго с девой, И она ему велела Прикоснуться к пальцам божьим И спросила: «Ты клянешься, Что меня возьмешь ты в жены, Как вернешься из похода?» «Да, клянусь!» — ответил воин. Дни и месяцы проходят, Пронеслось уж больше года, Но Диего не приходит… Путь в Толедо не приводит Из фламандского похода. Плачет бедная Инес, Возвратиться молит тщетно, У распятья ждет чудес, Где повеса из повес Прикоснулся неприметно. В час закатного багрянца Всё она приходит в храм И у бога просит там Возвращения испанца,— Пусть с войны вернется сам! Тщетно у духовника Дева просит исцеленья, Ведь разлука ей горька… Глохнут речи старика, От любви же нет спасенья! В золотистости картинной Тихий час, приятный вид: Меркнет небо над долиной, Вьется Тахо лентой длинной, Со стены Инес глядит. Увидала — вдалеке, В буром мареве тревоги Иль в туманном молоке, Парни, — и не налегке,— Пыль взметают на дороге. Вот Инее спустилась с башни, Взор ее насторожен; И, в смятенье невсегдашнем, Мчится в платьице домашнем Вдаль, к воротам Дель-Камброн. Там, надменней всех вдвойне, Краше всех в проеме узком, Всадник на лихом коне, На арабском скакуне, Иноходце андалузском. «Дьего!» — крикнула Инес, В стремя впившись и рыдая; Но повеса из повес Молвил: «Я тебя не знаю! Кой тебя попутал бес?!» Услыхав такие речи, Чувств и чести лишена, Наземь рухнула она: Не могла дождаться встречи, А теперь опять одна! Но в те времена в Толедо По монаршему веленью Губернаторскую должность Исправлял старик Дон Педро, Справедливый и отважный, Многоопытный правитель, Сам Руис де Аларкон. Много лет сей добрый старец За отечество сражался, Пусть рука как плеть повисла, Сердце целое зато! В гулкой зале — стол судейский, За столом седые судьи, Слева — адвокат и сыщик, Справа — пристав с булавой. На ковре под балдахином, Президентом трибунала, Сам Дон Педро, сам правитель, Сам Руис де Аларкон; Слушает он терпеливо, Как одышливый писака, Скучный писарь-меланхолик Апелляцью оглашает. В зале публика зевает, Убаюканная чтеньем; Судьи дремлют, уминая Складки скатерти камчатой, И на солнце сушат акты Писаря второй руки. Вдруг, в смятении великом, В залу женщина вбегает, Горестна, простоволоса, Очи красные от слез. Голосом, от стона хриплым, К справедливости взывает,— Прямо в ноги к Дону Педро: «Справедливости, сеньор!» Обнимает ноги старца, Молит выслушать. Зеваки В любопытстве возбужденном Собираются вокруг. И учтиво ее поднял Сам правитель королевский, Сам Дон Педро, и промолвил, Усмиряя праздный гомон: «Женщина, чего ты хочешь?» «Справедливости, сеньор!» «Но какой?» — «Большую ценность У меня украли!» — «Ценность? Но какую?» — «Очень просто: Сердце бедное мое!» «Отдала его ты?» — «Просто Одолжила!» — «И должник Не вернул его?» — «Конечно!» «А свидетелей имеешь?» «Нет, увы, ни одного!» «Ну, а было ль обещанье?» «Было ль?! Господи! Конечно: Уезжая из Толедо, клятву Мне принес должник». «Кто же он?» — «Мартинес, Дьего», «Дворянин?» — «Всенепременно, И к тому же капитан». «Приведите капитана: Дворянин, он сдержит слово, Если клялся». Все затихло, Только вскоре в коридоре Стук сапог раздался. Шпоры Забренчали в такт шагам. Тут привратник, вздернув полог, Возвестил прегромогласно: «Это капитан Дон Дьего!» И вошел Диего в залу, И глаза его пылали Вечной гордостью и гневом. «Вы ли капитан Дон Дьего?» — У него спросил Дон Педро. И, в спокойствии надменном, Произнес Диего: «Я!» «Эта девушка знакома Вам?» — «О да, почти три года, Ежели не ошибаюсь, Мы знакомы». — «Вы клялись Взять сию девицу в жены?» «Нет!» — «Так, стало быть, клянетесь, Что и вправду не клялись?» «Да, клянусь!» — «Ступайте с богом!» «Лжет!» — воскликнула Инес, Плача от негодованья И стыда. — «Подумай, право, Что твердишь ты?» — «Я твержу, Что он лжет! Ведь он поклялся!» «А свидетелей имеешь?» «Нет, увы, ни одного!» «Капитан, ступайте с богом И простите нас за то, что Мы, облыжно обвинив вас, Усомнились в вашей чести». Повернулся тут Мартинес С грубым удовлетвореньем, А Инее повесе в спину Закричала вдруг отважно: «Позовите вновь Диего, Вновь его вы призовите,— Вспомнила я, есть свидетель. Есть свидетель у меня!» Капитан вернулся в залу; Н опять уселся в кресло Дон Руне де Аларкон; И улегся в зале ропот, И, в сознанье прав своих, Дочь де Варгаса сказала: «У меня свидетель есть, Он правдив, и он разумен, И во всем и вечно прав». «Кто?» — «Да тот, кто издалека Каждое словечко наше Слышал, с высоты взирая!» «Значит, был свидетель этот На каком-нибудь балконе?» «Нет, он там был, где когда-то Испустил свой дух в мученьях!» «Значит, мертв он?» — «Нет, он жив!» «Спятила ты, боже правый! Кто ж такой свидетель этот?» «То Христос из Де-ла-Веги, Тот, пред чьим пресветлым ликом Некогда Дон Дьего клялся». И, услышав имя божье, Судьи встали, с удивленьем Внемля в зале приутихшем Апелляции такой. Изумление и ужас Стыли в тишине глубокой, И глаза потупил Дьего От смущенья и стыда. Пошептался тут Дон Педро С судьями. Затем, поднявшись, Произнес суровым тоном: «Что ж! Закон — для всех закон. Твой свидетель самый лучший, Но лишь трибунал небесный Может выслушать признанье От свидетеля такого. Сделаем, что сможем. Писарь, В час закатный у Христа, Что находится в долине, Отберешь ты показанья». Вот Христос из Де-ла-Веги На кресте своем высоком,— От земли до стоп пронзенных Чуть поменее аршина. Подошел к нему судейский Так, что нос его и брови Оказалися примерно Супротив святой груди. Справа от него — Дон Дьего, Слева же — Инее де Варгас,— А поодаль встал правитель Дон Руис де Аларкон, За его ж спиною — судьи, Стряпчие и альгвазилы. Прочитав не раз, а дважды Жалобу Инее де Варгас, Молвил писарь Иисусу Громким голосом своим: «Иисусе, сын Марин, Перед нами нынче утром Выступил ты как свидетель Жалобы Инес де Варгас. Ты клянешься ли, что вправду Некогда у стоп твоих Ей принес Диего клятву В жены взять ее, венчаться С ней, с де Варгас, по закону?» И, отстав от деревянной Перекладины, на акты, На судейские решенья, На пергаменты — спокойно, В отрешенности легчайшей, Вдруг легла ладонь худая, Пожелтевшая, сухая; И, в безмерной вышине: «Да, клянусь!» — раздался внятный Голос Богочеловека. И тогда прильнули взоры, Отуманены испугом, К образу святому… Губы Словно бы зашевелились, И рука еще дрожала, Оторвавшись от распятья, Избывая боль гвоздя.